Он пришёл в себя лицом вниз.
Воняло. Боже, как же воняло. Этот запах нельзя было сравнить ни с чем знакомым — он был глубже, древнее, въедливее. Гниль, мокрая земля, разложившаяся органика и что-то ещё, что́ заставляло желудок сжиматься, даже если в нём уже давно ничего не было. Рот забит грязью. Лёгкие отказывались дышать, но дышали — через силу, через хрип, через боль в рёбрах, которая казалась чужой.
Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил своего имени. Не помнил лица матери, отца, не помнил ни одного дома, ни одной тёплой постели. В голове была пустота — не та пустота, когда забываешь что-то важное, а та, когда нечего забывать. Словно кто-то взял тряпку и стёр всё, оставив только голый инстинкт: жить.
«Я жив».
Он повторил это про себя несколько раз, пытаясь убедиться. Жив. Дышит. Чувствует боль. Значит, жив.
Он попробовал пошевелить пальцами. Левая рука слушалась плохо — пальцы были холодными, одеревеневшими, словно он держал их в ледяной воде несколько часов. Правая — чуть лучше. Он сжал грязь в кулак, подтянулся и перевернулся на спину.
Над ним висело небо. Болотное небо — серое, низкое, с рваными клочьями туч, которые ползли медленно, как больные черви. Ни солнца, ни просвета. Только бесконечная серая пелена, давящая на глаза.
Он лежал в луже. Не просто в луже — в чём-то густом, чёрном, что́ не было ни водой, ни землёй. Это была болотная жижа, которая дышала своим собственным гнилым дыханием. Рядом с его головой торчал корень — кривой, узловатый, покрытый какой-то слизью. А чуть дальше, в полуметре, лежала кость.
Берцовая кость. Человеческая. Или не совсем человеческая — чуть короче, чуть массивнее. Но он почему-то сразу понял, что это была нога. Чья-то мёртвая нога.
Он сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он зажмурился, подождал, открыл снова. Пятна не исчезли, но стали меньше.
Тело болело везде. Не было ни одного места, которое не ныло бы, не тянуло, не кололо. Он опустил взгляд на себя и увидел лохмотья. Некогда это была одежда — тёмная, грубая, может быть, куртка и штаны из дешёвой кожи. Теперь это висело клочьями, пропитанными грязью и чем-то бурым, похожим на засохшую кровь.
Он провёл рукой по животу. Под лохмотьями кожа была целой. Ни ран, ни шрамов. Но кровь была — значит, не его.
«Чья же?»
Мысль пришла и ушла, не найдя ответа. Он не знал. Он вообще ничего не знал. Ни кто он, ни откуда, ни как сюда попал. Единственное, что осталось в голове — это тупая уверенность, что он должен встать. И идти. Куда — неважно. Просто не оставаться здесь.
Он опёрся на руки, поднялся на колени. Грязь чавкнула под ним, выпуская пузыри воздуха. Запах ударил с новой силой — он почувствовал его не носом, а всем телом, каждой порой. Казалось, сама земля говорила с ним на языке смерти.
И в этот момент он услышал звук.
Шорох. Тихий, сухой, похожий на то, как трутся друг о друга старые кости. Он замер, не дыша. Шорох повторился — с другой стороны. Потом ещё. И ещё.
Он медленно повернул голову.
В трёх метрах от него, наполовину утонув в грязи, лежал труп. Гоблин. Маленькое зелёное тело было неестественно вывернуто, голова запрокинута назад, рот открыт в беззвучном крике. На груди — глубокая рваная рана, в которой копошились белые личинки. Глаза — мутные, выпученные — смотрели прямо на него.
Но труп не шевелился. Шорох доносился откуда-то из-за спин.
Он сглотнул. Горло было сухим, как наждак, но он всё же выдавил из себя звук — слабый, хриплый, почти нечеловеческий. Это был даже не стон, а кашель, перемешанный с мокротой.
И в ответ на этот звук гоблин дёрнулся.
Труп вздрогнул всем телом — резко, неестественно, как кукла, которую дёрнули за нитку. Голова повернулась в его сторону. Челюсть щёлкнула, открываясь шире, чем это было возможно для живого существа.
— Н-не... — прошептал он, не понимая, что́ хочет сказать.
Он не договорил. Потому что в этот момент из тумана, который стелился над болотом, вышли они.
Двое. Скелеты. Не полностью — у одного не хватало руки, у второго половины рёбер и таза. Они шли странной, дергающейся походкой, словно каждый шаг давался им через силу. Кости скрежетали друг о друга — это и был тот самый шорох.
Они шли прямо на него.
Инстинкт закричал: «Беги!». Но ноги не слушались. Он сидел в грязи, как прикованный, и смотрел на приближающуюся смерть. Первый скелет — тот, что с одной рукой — наклонился вперёд, безглазым черепом уставился ему в лицо. Костяные пальцы потянулись к его горлу.
И в этот момент внутри него что-то щёлкнуло.
Это было похоже на замок — старый, ржавый, который не открывали годами. А потом в него вставили ключ и повернули. Щелчок раздался не снаружи, а где-то глубоко в груди, там, где должно было быть сердце. И вслед за щелчком пришло ощущение.
Холод.
Не тот холод, когда мёрзнут пальцы или нос. Другой. Внутренний. Он начался из одной точки — чуть ниже рёбер, у самого солнечного сплетения — и разлился по телу, как чёрнила по воде. Медленно, неотвратимо, безболезненно. Но страшно.
Страшно было не от холода. Страшно было от того, что́ он с собой принёс — знание. Внезапное, чужое, непрошенное. Он вдруг понял, что́ находятся эти скелеты. И понял, что́ он может сделать.
Он поднял руку. Не ту, которой хотел защититься. Ту, которой он никогда раньше не управлял — левую, холодную, онемевшую. Пальцы дрожали. Он указал на ближайшего скелета и прошептал:
— Стой.
Голос был слабым, почти неслышным. Но скелет замер. Замер так резко, будто наткнулся на невидимую стену. Второй тоже остановился — на шаг позади первого. Их челюсти защёлкали в унисон, издавая сухой, дребезжащий звук.
«Я... я сделал это?»
Он не знал, как это работает. Не знал, откуда взялась сила. Но она была — он чувствовал её. Тонкая нить, тянущаяся от его груди к этим двум костяным фигурам. Нить была слабой, почти прозрачной — одно неверное движение, и она порвётся. Но она существовала.
Скелеты стояли. Ждали.
Он опустил руку. Нить не оборвалась. Она осталась — вибрирующая, живая. Он мог чувствовать каждого скелета как продолжение своего тела. Словно у него выросло ещё две руки — неуклюжих, непослушных, но его.
— ...Как? — спросил он вслух. Никто не ответил.
Труп гоблина, который лежал рядом, снова дёрнулся. На этот раз сильнее. Голова повернулась к нему почти на сто восемьдесят градусов, позвоночник хрустнул, издавая мокрый, неприятный звук.
Он перевёл взгляд на гоблина. И понял — тот тоже может стать его. Тоже может встать и идти. Если хватит сил.
Хватит ли?
Он закрыл глаза и попытался заглянуть внутрь себя. Туда, где родился холод. Оказалось, что это не так сложно — словно заглянуть в тёмный колодец. В глубине пульсировал крошечный источник — не больше искры. Но искра была его. Она ждала, чтобы её использовали.
Он протянул руку к гоблину. Не физическую — ту, вторую, которую только что открыл в себе. Она потянулась к мёртвому телу, коснулась его, обвилась вокруг, как змея.
И гоблин открыл глаза.
Мутные, белые, безжизненные. Но он смотрел. Прямо на него. Челюсть дёрнулась, издавая сдавленный хрип — не звук, а скорее имитацию звука, которую мёртвые лёгкие не могли произвести.
— Будешь... — начал он и запнулся. Голос сорвался. Он прочистил горло, попробовал снова. — Будешь звать меня... хозяин.
Слово прозвучало глупо. Слишком пафосно для парня в грязных лохмотьях, сидящего по пояс в болотной жиже. Но гоблин кивнул. Из дыры в черепе выпал жирный белый червь, шлёпнулся в воду и забился в агонии.
Теперь их было четверо. Он — тот, кто не помнил своего имени. И трое мёртвых, которые смотрели на него с абсолютным, пугающим спокойствием.
«Некромант, — подумал он. — Я некромант».
Слово пришло откуда-то из глубин памяти — не его собственной, а общей, той, что принадлежала всем людям этого мира. Он слышал его раньше. В детстве? В легендах? В страшных сказках, которые рассказывают у костра, чтобы дети не выходили ночью из дома?
Да. Точно. Он слышал.
Некроманты — те, кто поднимают мёртвых. Те, кто нарушают великий закон природы. Те, кого ненавидят и боятся. Те, кого жгут на кострах, топят в реках, закапывают живьём на перекрёстках дорог.
А он был одним из них. Слабый, грязный, голодный, но — некромант.
Он попробовал встать. На этот раз получилось — ноги дрожали, но держали. Он выпрямился во весь рост и огляделся.
Болото простиралось во все стороны. Тусклое, серое, безжизненное. Кое-где торчали кривые деревья — не живые, полумёртвые, покрытые лишайником и плесенью. Вода стояла почти везде, перемежаясь островками жидкой земли.
Он не знал, куда идти. Но понимал, что оставаться здесь — смерть. Не для него — для мёртвых ему было не страшно. Он умрёт от голода, от холода, от болезни. Или от того, что́ обитало в этом болоте по ночам.
— Вперёд, — сказал он.
Скелеты зашагали первыми — их костяные ноги утопали в грязи, но они не жаловались. Гоблин ковылял следом, волоча за собой переломанную ногу. Он, хозяин, замыкал шествие, стараясь ступать туда, где земля казалась твёрже.
Они шли молча. Мёртвые не разговаривают. А у него не было сил на пустые слова.
Первый час он просто пытался не упасть. Второй — начал замечать закономерности. Управлять мёртвыми оказалось не так просто, как он думал сначала. Каждый шаг каждого скелета требовал крошечной части его внимания. Словно он нёс на плечах невидимый груз, который с каждым новым шагом становился тяжелее.
«Мана, — понял он вдруг. — Это мана».
Откуда он знал это слово? Не помнил. Но знание было внутри, словно выгравированное на костях. Мана — энергия, что течёт в каждом живом существе. У одних её больше, у других — меньше. Некроманты используют ману, чтобы подчинять мёртвых. Чем больше мёртвых, тем больше маны нужно.
У него маны было мало. Смехотворно мало. Он чувствовал это по тому, как быстро устал. Через три часа ходьбы голова гудела, как колокол, а перед глазами всё плыло.
Он остановился. Мёртвые замерли следом, как послушные куклы.
— Отдых, — прошептал он, хотя обращался в первую очередь к себе.
Он опустился на корни старого, давно мёртвого дерева и закрыл глаза. Мана восстанавливалась медленно — как вода, которая капает из треснувшей трубы. Капля. Капля. Капля.
«Так я не выживу, — подумал он. — С двумя скелетами и гоблином я не смогу даже добыть еду. Мне нужно больше. Нужно сильнее».
Но как? Как стать сильнее?
Он открыл глаза и посмотрел на своих слуг. Скелеты стояли неподвижно, их пустые глазницы смотрели в серое небо. Гоблин сидел прямо в грязи, безвольно свесив голову.
«Они бесполезны в бою, — понял он. — Кости ломаются. Гоблин гниёт. Если на меня нападёт кто-то живой — даже просто больная собака — я умру».
Мысль о смерти не испугала его. Странно. Он должен был бояться — каждый живой боится смерти. Но внутри была только пустота. Словно та часть, которая отвечает за страх, тоже умерла вместе с его памятью.
Или, может быть, он уже умирал раньше. Может быть, болото уже забрало его однажды, и то, что сейчас сидело на корнях, было не совсем человеком. Может быть, поэтому он чувствовал мёртвых так близко. Потому что сам был наполовину мёртв.
«Неважно, — решил он. — Я здесь. Я дышу. Я командую. Этого достаточно».
Он сжал пальцы в кулак и почувствовал, как внутри, у самого источника маны, что-то шевельнулось. Словно маленький зверёк, который проснулся и потянулся. Не голод. Не страх. Желание. Желание расти. Желание забирать. Желание превращать живое в мёртвое, а мёртвое — в оружие.
Он испугался этого желания. Но оно не ушло. Оно осталось, свернувшись клубком у холодного сердца.
На четвёртый час отдыха он услышал шаги.
Не его мёртвых — те стояли как вкопанные. Шаги были живыми. Неровными, торопливыми, с хлюпаньем грязи под ногами. Кто-то бежал. Прямо на него.
Он вскочил. Скелеты напряглись — он передал им свою тревогу через невидимые нити. Гоблин поднял голову, его челюсть защёлкала, издавая угрожающее дребезжание.
Из тумана вывалился человек.
Маленький, почти ребёнок — хотя, может быть, просто низкорослый. Оборванный, грязный, с безумными глазами. Он бежал, спотыкаясь, оглядываясь через плечо, и что-то бормотал под нос.
— ...не виноват... не виноват... он сам... — слова были рваными, почти неразборчивыми.
Человек увидел его. Остановился. Глаза расширились — сначала от удивления, потом от ужаса. Он перевёл взгляд с парня в лохмотьях на скелетов и гоблина.
— Некро... — прошептал он.
Не договорил. Потому что из тумана за его спиной вылетела стрела.
Короткая, грубая, с чёрным оперением. Она вошла человеку в спину, между лопаток, и вышла из груди, разорвав грязную рубаху. Человек охнул — не закричал, не застонал, а именно охнул, удивлённо, словно его толкнули в спину. Потом упал лицом в грязь. Дёрнулся раз, другой. Затих.
Он смотрел на тело. На лужу крови, которая быстро растекалась по чёрной воде. На стрелу, торчащую из спины, как жуткий флаг.
А потом из тумана вышли они.
Трое. Люди. Живые, вооружённые, с грубыми лицами, на которых не было ни жалости, ни сомнения. У первого — лук, уже натянутый, со стрелой, направленной прямо на него. У второго — короткий меч и щит из потрёпанной кожи. У третьего — топор, заляпанный чем-то тёмным.
— Смотри-ка, — сказал лучник, ухмыляясь. — Некромантёнок. А мы-то думали, тут только дичь.
— Один? — спросил мечник.
— С ним скелеты и гоблин. Не бойся, сопляк не опасен.
Они не знали, что он слышит их. Или знали, но им было всё равно. Для них он был врагом — существом, которое не имеет права на жизнь. В этом мире некромантов убивали при первой возможности. Не из жестокости. Из страха.
«И они правы, — подумал он. — Я действительно опасен».
Потому что в тот момент, когда стрела вошла в тело человека, внутри него что-то проснулось. Не холод на этот раз. Жар. Жгучий, голодный жар, который требовал одного: взять это тело. Сделать его своим.
Он опустил взгляд на убитого. Человек был ещё тёплым. Кровь ещё не свернулась. Душа — он чувствовал это странным, новым чутьём — ещё не покинула тело полностью. Она висела где-то рядом, как пар над костром, готовая рассеяться.
«Возьми», — шепнуло что-то внутри.
— Не подходите, — сказал он вслух.
Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. И в этом голосе было нечто, что заставило лучника на мгновение замереть. Только на мгновение.
— Слышали? — усмехнулся топорник. — Он нас не пускает.
Все трое рассмеялись.
Он не стал ждать. Не стал думать. Он просто протянул руку к убитому — ту самую, невидимую, которой уже касался гоблина. И вцепился в уходящую душу.
Боль была нечеловеческой.
Он почувствовал всё, что чувствовал этот человек перед смертью. Страх. Отчаяние. Мольбу о пощаде, которую никто не услышал. Боль от стрелы, разрывающей лёгкие. Холод, заливающий тело от ног к голове.
Он закричал. Не от страха — от перегрузки. Чужая смерть вливалась в него, как кипяток в глотку, и он не мог её остановить. Он хотел отпустить, разорвать связь, но холодная часть его — та, что родилась в болоте — не позволяла. Она жадно хватала эту смерть, переваривала, превращала в ману.
А потом всё кончилось.
Убитый открыл глаза.
Он поднялся из грязи медленно, неестественно, как кукла, которую тянут за верёвки. Стрела всё ещё торчала у него из груди. Лицо было белым, как бумага, глаза — мутными, пустыми. Но он стоял. И смотрел на своих убийц.
— Что за... — начал лучник.
Не договорил. Потому что мёртвый человек шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Его руки, ещё не остывшие, потянулись к горлу топорника.
— Бей! — крикнул мечник.
Но бить было уже поздно.
Потому что он — тот, кто не помнил своего имени — поднял левую руку, и скелеты рванулись вперёд. Костяные пальцы вцепились в лук лучника, не давая выстрелить. Гоблин с переломанной ногой прыгнул на спину мечнику, вгрызаясь сгнившими зубами в его шею.
А он сам стоял в центре этого ада и не мог отвести взгляда от того, что́ сделал.
Кровь. Крики. Хруст костей. Всё это длилось не больше минуты — его мёртвые были слабы, но их было четверо против троих, и живые не ожидали такой ярости.
Когда всё кончилось, трое нападавших лежали в грязи. Двое были мертвы — лучник и топорник. Третий, мечник, ещё дышал. Из разорванного горла хлестала кровь, он хрипел, пытаясь что-то сказать, но изо рта выходили только пузыри.
Он посмотрел на мечника. В глазах умирающего был ужас. Чистый, животный, абсолютный ужас перед тем, кто стоял над ним.
— По... почему... — прохрипел мечник.
Он не знал, что ответить. Потому что у него не было ответа. Он не хотел этой драки. Он не хотел этой крови. Но когда его жизни угрожали, что-то внутри включилось — и это «что-то» не знало пощады.
— Ты сам выбрал, — сказал он. И это была правда.
Мечник умер через несколько секунд. А он остался стоять посреди трёх тел, окружённый своими мёртвыми, и чувствовал, как мана внутри него пульсирует — полная, тёплая, живая. Чужая смерть напитала её. Сделала сильнее.
Он посмотрел на убитых. И принял решение.
— Вставайте, — сказал он.
Не всем троим — только двоим, у которых головы были целы. Лучник и топорник. Мечник умер слишком долго, его тело было слишком повреждено — он не поднимется.
Но двое.
Двое поднялись.
И теперь у него было шестеро слуг. Четыре человека — два скелета, один гоблин, двое свежих мертвецов. Армия. Смешная, жалкая, но армия.
Он посмотрел на небо. Туман рассеивался, открывая красноватый отсвет — солнце садилось. Скоро ночь. В болоте ночью не выживают.
— Найдём укрытие, — сказал он.
Мёртвые двинулись следом. Шестеро. Повинуясь каждому его желанию.
Он шёл впереди, чувствуя, как холод внутри растёт. Не отнимая силы — давая. С каждым мёртвым он становился чуть сильнее. С каждым убитым — чуть более живым.
«Я выживу, — подумал он. — Я выберусь из этого болота. Я найду своё имя. И я узнаю, почему родился с этим даром».
Он не знал, что́ ждёт его впереди. Не знал, что в глубине болота, там, куда не заходят даже отчаянные охотники, есть нечто, что́ чувствует каждый поднятый им мертвец. Нечто древнее. Нечто голодное.
Нечто, что только что открыло глаза.
В ночи, когда он нашёл полуразрушенную хижину лесника и завалил вход камнями, когда его мёртвые замерли на страже вокруг, когда он закрыл глаза, надеясь на несколько часов сна, — он услышал это.
Рёв.
Нечеловеческий. Низкий, протяжный, от которого задрожала земля. Рёв, полный ярости и боли. Он донёсся откуда-то с севера — с той стороны болота, где вода была чёрной, а деревья не росли вовсе.
Он открыл глаза и сел. Сердце колотилось где-то в горле. Его мёртвые зашевелились — они тоже слышали. Даже они, лишённые страха, почувствовали угрозу.
Рёв повторился. Ближе.
«Это не человек, — понял он. — Это не животное. Это что-то другое. Что-то, что живёт в этом болоте уже очень долго. И что-то, что только что заметило меня».
Он вскочил на ноги, прижался спиной к стене. Рука потянулась к выходу, готовая в любой момент отдать приказ.
«Я не готов, — пронеслось в голове. — Я слишком слаб. У меня слишком мало слуг. Если это существо придёт — я умру».
Но рев стих. Наступила тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Она длилась минуту. Две. Пять.
Он не спал всю ночь. Слушал. Ждал.
Существо не пришло. Но оно знало, где он. И он знал, что оно вернётся.
Когда наступило утро, он вышел из хижины и посмотрел на север. Там, в тумане, угадывалось нечто огромное. Не силуэт — скорее намёк на силуэт. Гора? Дерево? Зверь?
Он не знал. Но знал одно: ему нужно стать сильнее. Быстро. Намного быстрее, чем он планировал.
Потому что то, что проснулось в болоте, не простит ему вторжения.
— Идём, — сказал он мёртвым. — У нас мало времени.
И они пошли. На юг. Подальше от рёва. Ближе к людям.
Ближе к тому, что сделает его достаточно сильным, чтобы встретить тьму лицом к лицу.