Они шли на юг три дня.
Три дня по болоту, которое не хотело их выпускать. Каждый шаг давался с трудом — ноги утопали в жиже по щиколотку, а то и по колено. Грязь чавкала, вздыхала, выпускала пузыри вонючего газа, от которого кружилась голова. Воздух был тяжёлым, влажным, он оседал на коже липкой плёнкой и не давал дышать полной грудью.
Но он шёл.
Он — тот, кто не помнил своего имени. Тот, кто проснулся в грязи с холодом в груди. Тот, кого теперь его мёртвые называли Хозяином.
Имя всё ещё не вернулось. Иногда ему казалось, что он слышит его на грани сознания — чужое, забытое, вырванное с корнем. Но стоило прислушаться, как звук исчезал, оставляя после себя только глухую тошнотворную пустоту.
«Может, его и не было, — думал он. — Может, я родился здесь. В этой грязи. Без имени, без прошлого, только с мёртвыми и холодом».
Мысль была страшной. Но он привыкал к страху. Как привыкают к запаху болота — сначала он вызывает рвоту, потом просто замечаешь, потом перестаёшь обращать внимание.
В первый день он потерял гоблина.
Маленькое зелёное тело, которое он поднял первым, просто развалилось на ходу. Сначала отвалилась рука — он не заметил, мёртвые не жалуются. Потом нога. Потом гоблин упал лицом в грязь и больше не встал. Череп треснул, из трещины вытекла чёрная жижа — всё, что осталось от его мозга.
Он попытался поднять гоблина снова. Протянул нить маны к развалившимся костям, попробовал собрать их заново. Но маны ушло слишком много, а результат был жалким — полусгнивший торс, который даже ползти не мог.
— Оставь, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло — горло пересохло, он не пил уже больше суток.
Он разорвал связь. И почувствовал, как мана, которую он вложил в гоблина, вернулась к нему. Не вся — только малая часть. Как вода, которая пролилась на песок — что-то впиталось, что-то ушло безвозвратно.
«Значит, мёртвые не вечны, — понял он. — Они гниют. Разваливаются. Их нужно заменять».
Неприятное открытие. Он думал, что, подняв мертвеца однажды, получит вечного слугу. Оказалось — нет. Время работало против него так же, как против всех живых. Разница была лишь в том, что он мог отсрочить неизбежное.
На второй день он нашёл замену.
Это был труп лесного волка — крупный, лохматый, с длинной серой шерстью, которая уже начала вылезать клочьями. Волк лежал в зарослях камыша, наполовину скрытый водой. На боку зияла глубокая рана — кто-то вспорол ему живот, выпустив кишки наружу. В ране копошились белые личинки, жирные и медлительные.
Он остановился. Посмотрел на волка. Потом на свою армию — двух скелетов, двух мертвецов-людей, которых он поднял после стычки с наёмниками. Смехотворно мало. Смехотворно слабо.
«А волк силён, — подумал он. — Даже мёртвый. Когти. Зубы. Он порвёт любого из моих людей в клочья».
Он присел на корточки рядом с трупом. Запах был невыносимым — волк начал гнить раньше, чем он нашёл его. Но он уже привык. Он почти не замечал вони.
Рука сама потянулась к мёртвому телу. Нити маны вырвались из груди — теперь он чувствовал их как продолжение себя, как невидимые пальцы, которые могли касаться того, что уже умерло.
Он коснулся волка.
И чуть не закричал.
Зверь сопротивлялся. Не сознательно — мёртвые не имеют сознания. Но его тело было слишком сильным, слишком наполненным жизнью, чтобы стать послушной куклой. Даже мёртвое, оно не хотело подчиняться. Оно рычало — не ртом, а каждой костью, каждой мышцей, которая ещё не сгнила.
— Подчинись, — прошептал он. — Ты мой. Ты умрёшь снова, если я прикажу. Но сначала ты будешь служить.
Мана хлынула рекой. Он отдал волку почти столько же, сколько потратил на всех остальных мертвецов вместе взятых. Источник внутри него опустел почти до дна — он почувствовал слабость, головокружение, тошноту.
Но волк открыл глаза.
Мутные, жёлтые, с вертикальными зрачками, которые уже никогда не сузятся на солнце. Волк поднялся на лапы — медленно, неловко, словно забыл, как это делается. Из распоротого бока вывалилась горка почерневших внутренностей, но волк не обратил на это внимания. Он повернул голову к Хозяину и щёлкнул зубами — не угрожая, а проверяя, работают ли они.
— Хороший пёс, — сказал он без улыбки.
Теперь у него было семеро слуг. Два скелета. Два человеческих мертвеца. Труп гоблина, который разваливался на глазах. И мёртвый волк с вывалившимися кишками.
Армия росла.
На третий день болото начало меняться.
Вода стала уходить. Грязь — твердеть. Появились первые нормальные деревья — не скрюченные болотные коряги, а настоящие сосны и берёзы с белой корой, которая шелушилась от старости. Воздух стал чище — всё ещё влажный, всё ещё тяжёлый, но без той сладковатой гнилостной ноты, которая преследовала его с момента пробуждения.
Он шёл вперёд, а его мёртвые тянулись следом. Волк бежал рядом, низко опустив голову, — даже мёртвый, он сохранил повадки хищника. Скелеты ковыляли позади, их кости стучали друг о друга с мерным, успокаивающим ритмом. Люди-мертвецы шагали молча, их лица были серыми, как старая глина, глаза — пустыми, как пересохшие колодцы.
Он не разговаривал с ними. В этом не было смысла — мёртвые не отвечают. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Что нормальный человек не может идти через болото в компании трупов и чувствовать при этом... что? Не спокойствие. Не радость. Но и не ужас. Просто принятие.
«Может, я всегда был таким, — думал он. — Может, память не вернулась, потому что возвращать нечего. Может, я родился некромантом. Может, я никогда и не был человеком».
Он отгонял эти мысли. Они были опасны — они разъедали то немногое, что осталось от его человечности.
К вечеру третьего дня он вышел из болота.
Перед ним раскинулся редкий лес. Сосны уходили вверх на десятки метров, их кроны смыкались над головой, создавая зелёный шатёр. Земля была покрыта толстым слоем хвои, мягкой и пружинистой, как ковёр. Где-то вдалеке пели птицы — живые, настоящие птицы, которых он не слышал с момента пробуждения.
Он остановился на границе двух миров. Позади — болото, чёрное, вонючее, полное смерти. Впереди — лес, зелёный, шумящий, полный жизни.
«Я сделал это, — подумал он. — Я выбрался».
Он хотел улыбнуться, но не смог. Губы потрескались, на нижней засохла кровь. Он не ел три дня. Не пил — двое. Силы были на исходе.
Он обернулся. Его армия стояла позади — семь фигур, застывших в неестественных позах. Волк с вывалившимися кишками. Люди с пустыми глазами. Скелеты, которые, казалось, вот-вот рассыплются.
«Им тоже нужно топливо, — понял он. — Мана не берётся из ниоткуда. Я могу подпитывать их от себя, но тогда я сам ослабею. Или я могу находить новые источники».
Что он имел в виду под «новыми источниками», он не хотел думать. Но холод внутри подсказывал: живые. Только живые дают столько маны, сколько нужно. Убитые — ещё больше. Умирающие — самые щедрые.
— Не сейчас, — сказал он вслух, обращаясь к холоду. — Дай мне отдохнуть. Дай мне найти еду и воду. Потом я подумаю о... остальном.
Холод не ответил. Но он отступил — чуть-чуть, самую малость, словно соглашаясь на временное перемирие.
Он вошёл в лес.
Первые полчаса он просто шёл, наслаждаясь твёрдой землёй под ногами. Хвоя пружинила, приглушала шаги. Сосны пахли смолой и теплом — солнце, пробиваясь сквозь кроны, нагревало кору, и запах разносился по всему лесу.
Он не помнил этого запаха. Но он нравился ему. Он был живым.
Волк, бежавший рядом, вдруг остановился. Морда повернулась в сторону, мёртвые ноздри раздулись, втягивая воздух — даже мёртвый, он чуял запахи лучше любого человека.
— Что там? — спросил он.
Волк не ответил. Но его поведение изменилось — он припал к земле, оскалил гнилые зубы, издал низкий, горловой рык, похожий на дребезжание старого мотора.
Он напрягся. Посмотрел в ту сторону, куда смотрел волк.
Сквозь деревья виднелся дым. Тонкая серая струйка, которая поднималась вверх и растворялась в зелени крон. Дым означал костёр. Костёр означал людей. Люди означали либо помощь, либо смерть.
«Или новый источник», — шепнул холод.
Он заставил себя не слушать.
— Оставайтесь здесь, — приказал он мёртвым. — Все, кроме волка. Волк, за мной.
Он не знал, поймёт ли волк приказ. Но зверь послушался — он пополз следом, низко прижимаясь к земле, его мёртвые лапы почти не издавали звуков на мягкой хвое.
Он подкрался к опушке небольшой поляны и замер за толстым стволом сосны.
На поляне было трое.
Люди. Живые. Двое мужчин и одна женщина. Они сидели вокруг костра, на котором висел закопчённый котёл. Рядом стояла телега — старая, скрипучая, нагруженная мешками и ящиками. В телеге кто-то возился — он пригляделся и увидел маленькую фигурку. Ребёнок. Лет семи-восьми, в грязной рубахе, с копной соломенных волос.
Торговцы? Беженцы? Он не знал. Но они не выглядели опасными. У мужчин были ножи на поясах — простые рабочие ножи, не оружие. У женщины — никакого оружия вообще.
«Обычные люди, — подумал он. — Просто обычные люди».
Он должен был уйти. Уйти, найти другую дорогу, не приближаться к ним. Потому что если он приблизится — что произойдёт? Они увидят его мёртвых. Увидят волка с вывалившимися кишками. Увидят скелетов и серых людей с пустыми глазами.
И они испугаются.
А когда люди боятся некроманта, они делают только одно: пытаются убить. Или зовут тех, кто убьёт.
«Уходи», — сказал он себе.
Но тело не слушалось. Он стоял за деревом и смотрел, как женщина помешивает в котле, как мужчины смеются над какой-то шуткой, как ребёнок в телеге играет с деревянной лошадкой.
«Я тоже был ребёнком, — подумал он. — У меня тоже была... что? Было ли у меня что-то?»
Ничего. Только пустота.
Он сделал шаг назад, собираясь уйти.
И наступил на сухую ветку.
Треск был оглушительным в тишине леса. Он замер. Люди на поляне замерли тоже.
— Кто там? — спросил один из мужчин, поднимаясь на ноги. Рука легла на нож.
Он не двинулся. Не дышал.
— Выходи! — крикнул второй мужчина. Голос был напряжённым, но не паническим — они ещё не видели его мёртвых.
«Беги, — приказал он себе. — Беги, пока не поздно».
Но холод в груди шевельнулся. И прошептал: «Они слабые. Ты сильнее. Возьми их».
— Нет, — прошептал он.
— Что ты сказал? — спросила женщина. Она смотрела прямо на дерево, за которым он прятался. Она не могла его видеть, но чувствовала — люди всегда чувствуют, когда на них смотрят.
Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Открыл.
И вышел из-за дерева.
— Не стреляйте, — сказал он, поднимая руки. — Я не причиню вам вреда.
Он знал, что выглядит ужасно. Лохмотья, которые когда-то были одеждой. Грязь, въевшаяся в кожу. Раны, которых не было, но кровь чужих людей засохла на его руках. Волосы, спутанные в колтуны. Глаза — он не видел своих глаз, но знал, что они выглядят так, будто видели смерть.
Мужчины переглянулись. Женщина прижала руку к груди.
— Ты... ты откуда? — спросил первый мужчина. Его рука всё ещё лежала на ноже.
— Из болота, — честно ответил он.
— Один?
Он хотел сказать «да». Но холод не позволил.
— Нет, — сказал он. — Не один.
Он щёлкнул пальцами. Это было лишним — его мёртвые чувствовали приказ и без жестов. Но он хотел, чтобы люди поняли: то, что произойдёт сейчас, — это не случайность.
Из леса вышли его слуги.
Сначала волк. Он вышел медленно, с низко опущенной головой, его гнилые бока вздымались в неестественном ритме. Из распоротого живота волочились почерневшие внутренности, оставляя на хвое тёмный след.
Женщина закричала.
Потом вышли скелеты. Два костяных силуэта, дергающиеся, как марионетки. Их челюсти щёлкали, пальцы скребли воздух.
Потом — люди. Двое мертвецов, которых он поднял после стычки. Их лица были серыми, глаза — бельмастыми, пустыми. Они шли ровно, как солдаты на параде.
Ребёнок в телеге зашёлся пронзительным плачем.
— Некромант! — выдохнул второй мужчина. Его лицо побелело. — Чёрт возьми, некромант!
Он шагнул к костру.
— Я сказал, я не причиню вам вреда, — повторил он. — Я просто хочу...
Что он хотел? Еды? Воды? Крова? Он не знал. Он вообще перестал понимать, чего хочет.
Но мужчины не слушали.
Первый выхватил нож. Второй схватил топор, лежавший у телеги. Женщина отбежала к ребёнку, закрывая его своим телом.
— Не подходи! — крикнул первый мужчина. — Не подходи, тварь!
Он остановился.
«Тварь».
Слово ударило больнее, чем любой нож. Потому что он знал — оно правдивое. Он действительно был тварью. Тем, кто поднимает мёртвых. Тем, кто нарушает закон природы. Тем, кого ненавидят и боятся.
Он не выбирал это. Он проснулся в грязи с холодом в груди. Он не хотел становиться некромантом. Но он стал им. И теперь он должен был жить с этим.
Или умереть.
— Я уйду, — сказал он тихо. — Просто дайте мне...
Он не договорил.
Потому что в этот момент один из мертвецов — тот, что был ближе к телеге — сделал шаг вперёд. Не по его приказу. Сам.
Он почувствовал это мгновенно — нить маны, связывающая его с мертвецом, вдруг натянулась, завибрировала, словно струна, которую кто-то дёрнул. А потом она оборвалась.
Мертвец дёрнулся. Его голова повернулась к телеге. К ребёнку.
И он бросился.
— Нет! — закричал он.
Он рванулся следом, пытаясь восстановить связь, пытаясь накинуть новую нить маны. Но мертвец вырвался из-под контроля — не полностью, он всё ещё чувствовал его, но тот двигался сам, ведомый чем-то древним и голодным.
Инстинктом. Остатками того, что когда-то было личностью.
Мужчина с топором закричал и бросился наперерез. Удар пришёлся в плечо мертвеца — топор вошёл в гнилую плоть, застрял между костей. Мертвец даже не заметил. Он схватил мужчину за горло и сжал.
Хруст.
Мужчина упал. Его глаза остекленели. Шея была вывернута под неестественным углом.
— Нет! — снова закричал он.
Он выбросил руку вперёд и вцепился в мертвеца своей волей. Не нитью — кнутом. Он ударил по остаткам сознания, которое ещё теплилось в этом теле, и раздавил его. Мертвец замер на месте, как вкопанный. Челюсть отвисла. Руки безвольно повисли.
Но было поздно.
Второй мужчина — тот, с ножом — уже бежал к нему. Не к мертвецам. К нему. Глаза горели ненавистью и страхом.
— Сдохни! — заорал он, занося нож.
Он мог бы остановить его. Отдать приказ волку — и зверь порвал бы нападавшего в клочья. Скелеты могли схватить его за руки, за ноги, повалить на землю.
Но он не успел подумать. Потому что холод внутри проснулся сам.
Он выбросил руку вперёд — не для удара, не для защиты. Он просто протянул её к живому человеку. И вцепился в него.
Мана хлынула из него, но не наружу — внутрь. В тело нападавшего. Он не поднимал мертвеца — живой стоял перед ним. Но он чувствовал каждую его кость, каждый мускул, каждый нерв. И он мог ими управлять.
— Стой, — сказал он.
Мужчина замер. Нож замер в сантиметре от его груди.
— Опусти руку.
Рука опустилась. Нож выпал в хвою.
— Сядь.
Мужчина сел. На лице застыло выражение ужаса — не того, который проходит, а того, который остаётся навсегда. Он был полностью в сознании. Он понимал, что происходит. Но его тело больше не слушалось его.
— Что... что ты сделал? — прошептал мужчина.
Он не знал, что ответить. Он сам не понимал, что только что сделал. Холод внутри пульсировал, требуя продолжения. Требуя большего.
Он посмотрел на женщину. На ребёнка. На мёртвого мужчину с вывернутой шеей. На живого, сидящего на земле, как кукла.
И понял, что пересёк черту.
Черту, за которой не было возврата.
Он отпустил контроль. Мужчина рухнул на землю, как подкошенный, забился в конвульсиях, закашлялся. Он не умер — он был жив. Но часть его осталась в руках некроманта. Часть, которая никогда не вернётся.
— Уходите, — сказал он. Голос был чужим. — Уходите сейчас. Возьмите телегу, ребёнка и уходите. Не оглядывайтесь.
Женщина не заставила себя просить. Она подхватила ребёнка, закинула в телегу, дёрнула вожжи. Старая лошадь, которая всё это время стояла как вкопанная, рванула вперёд. Телега заскрипела, подпрыгнула на корнях и скрылась за деревьями.
Живой мужчина остался лежать на земле. Он смотрел на некроманта снизу вверх. В глазах не было ненависти. Только страх. Бесконечный, абсолютный страх.
— Я... я пойду? — спросил он.
— Иди, — кивнул он.
Мужчина поднялся. Шатаясь, как пьяный, побрёл в ту сторону, куда уехала телега. Через несколько шагов он споткнулся, упал, встал снова. И пошёл дальше. Не оглядываясь.
Он остался один на поляне со своими мёртвыми и одним новым трупом.
Мужчина с вывернутой шеей лежал у костра. Котёл опрокинулся, суп вылился в огонь, и костёр зашипел, выпуская клубы белого пара. Запах еды ударил в нос — он не ел три дня, и голод был нечеловеческим.
Но он не мог есть. Не сейчас.
Он смотрел на труп. Мужчина был ещё тёплым. Кровь не свернулась. Душа висела рядом, как туман, готовая рассеяться.
«Возьми его, — прошептал холод. — Он сильный. Он будет хорошим слугой».
Он знал, что холод прав. Ему нужны были солдаты. Ему нужно было становиться сильнее. То, что проснулось в болоте, не ждало. Оно приближалось. Он чувствовал это — как давление в воздухе перед грозой.
«Один мертвец. Всего один. Это не сделает меня чудовищем».
Но он уже был чудовищем. Он управлял живым человеком, как куклой. Он заставил его сесть. Заставил опустить нож. Он забрал его волю — не навсегда, но достаточно, чтобы сломать что-то внутри.
«Чудовище. Вот кто я».
Он подошёл к трупу. Присел на корточки. Посмотрел в пустые глаза.
— Прости, — сказал он.
И поднял руку.
Мана потекла рекой. Уставший, истощённый, опустошённый, он нашёл в себе силы для последнего рывка. Он вцепился в мёртвое тело, вплёл в него свою волю, свою боль, свой холод.
Мужчина открыл глаза.
— Вставай, — сказал он. — Ты мой теперь.
Мертвец поднялся. Его голова висела под неестественным углом, но он не обращал на это внимания. Он встал рядом с другими и замер, ожидая приказа.
Теперь у него было семеро слуг. Два скелета. Два человеческих мертвеца. Один новый. Один мёртвый волк. И один гоблин, который почти разложился.
Он стоял посреди поляны, окружённый своей армией, и чувствовал, как холод внутри разрастается. Не отнимая силы — давая. Каждый новый мертвец делал его сильнее. Каждый убитый — более живым.
Он посмотрел на небо. Солнце садилось. Лес наполнялся тенями.
— Найдём место для ночлега, — сказал он.
Мёртвые двинулись следом.
Он шёл впереди, чувствуя, как мана медленно восстанавливается. Источник внутри был почти пуст — он отдал слишком много за один день. Но он знал: завтра источник наполнится снова. И послезавтра. И каждый следующий день.
«Я стану сильнее, — подумал он. — Я стану настолько сильным, что никто не посмеет назвать меня тварью. Я стану тем, кого будут бояться. Тем, кого будут уважать».
Он не знал, что́ ждёт его впереди. Не знал, что в лесу, куда он шёл, был маленький городок. И что в этом городке жил охотник за головами, который убивал некромантов. Не знал, что этот охотник уже вышел на его след.
Он просто шёл. Потому что остановиться было страшнее, чем идти.
Когда стемнело, он нашёл старую охотничью заимку. Покосившийся сруб, дырявая крыша, покосившееся крыльцо. Но внутри было сухо — насколько это вообще возможно в лесу.
Он загнал мёртвых внутрь — они не нуждались в тепле. Волка оставил у двери — даже мёртвый, он чувствовал приближение врага лучше любого живого сторожа.
Он лёг на голые доски, подложив под голову лохмотья, и закрыл глаза.
Сон не приходил. Перед глазами стояло лицо мужчины, которого он заставил сесть. Глаза, полные ужаса. Рука, которая опустила нож против своей воли.
«Я забрал его свободу, — подумал он. — На несколько секунд. Но эти секунды будут сниться ему до конца жизни. Если он вообще сможет спать после этого».
Он не чувствовал вины. Это было странно — он знал, что должен чувствовать вину. Нормальные люди чувствуют вину, когда причиняют боль другим. Но внутри была только пустота и холод.
«Может, я действительно не человек, — подумал он. — Может, люди не могут поднимать мёртвых. Может, люди не могут управлять живыми. Может, то, что живёт во мне, — это не человеческая душа. Может, это что-то другое».
Он не знал ответа. И боялся его узнать.
Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений.
А в лесу, в нескольких милях от заимки, человек в тёмном плаще остановился и принюхался к воздуху. В руке он держал амулет — маленькую костяную фигурку, которая светилась слабым зелёным светом.
— Некромант, — сказал он. — И не один. С ним мёртвые.
Он улыбнулся. В улыбке не было ничего доброго.
— Давно я не охотился на ваших.
Он двинулся вперёд. Прямо к заимке.