Он ушёл из Города Костей за два часа до рассвета.
Лес встретил его темнотой и тишиной. Луна уже села, и звёзды гасли одна за другой, будто кто-то задувал их пальцами. Он шёл на юг, ориентируясь по мху на стволах и редким просветам между кронами. Мёртвые ковыляли следом — четверо израненных слуг, которые держались только на его мане.
Волк шёл впереди, низко опустив голову. Его высохшие внутренности больше не волочились по земле — они оторвались где-то в лесу, и теперь из распоротого бока торчали только обрывки почерневшей плоти. Зверь не жаловался. Мёртвые вообще не жалуются.
Он нёс узелок с хлебом, сыром и флягой — подарок Лиры, единственного человека, который посмотрел на него без ненависти. «Спаситель», — назвала она его. Слово всё ещё жгло язык, когда он повторял его про себя.
«Я не спаситель, — думал он. — Я тот, кто приносит смерть. Даже когда не хочет».
Он вспомнил мужчину, чьё сердце не выдержало его маны. Тот не был злодеем в полном смысле слова — просто пьяным насильником, который выбрал не ту жертву. Но он умер. Умер от прикосновения некроманта. И это нельзя было исправить.
«Я должен стать сильнее, — решил он. — Не чтобы убивать. Чтобы не убивать. Если я научусь контролировать свой дар, никто больше не умрёт от случайности».
Холод внутри усмехнулся. Он не верил в это. Но он, тот, кто не помнил своего имени, хотел верить.
К полудню он нашёл ручей.
Вода была холодной и чистой — она текла по камням, журчала, сверкала на солнце. Он опустился на колени и пил долго, пока живот не заболел. Потом умылся, смыл с лица остатки грязи и крови. Кожа под грязью оказалась ещё бледнее, чем он помнил — почти серая, с синеватыми тенями под глазами.
«Я выгляжу как мертвец, — подумал он. — Как один из них».
Он посмотрел на своих слуг. Два человеческих трупа стояли на берегу, их лица были серыми, как зола. Скелет без руки клонился влево, его кости поблёскивали в лучах солнца. Волк лежал в тени ивы, положив морду на лапы.
Он чувствовал каждую кость, каждый сустав, каждый гниющий кусочек плоти. Связь была слабой — мана восстанавливалась медленно, слишком медленно. Вчерашняя ночь выжала его почти досуха.
«Мне нужно больше маны, — понял он. — Или меньше мёртвых. Если я не могу управлять четырьмя, я должен избавиться от некоторых».
Мысль была логичной, но жестокой. Эти мёртвые следовали за ним с самого начала. Скелет без руки был одним из первых двух, которых он поднял в болоте. Волк — его первый сильный зверь. Люди-мертвецы — те, кто напал на него в лесу.
«Они — моя армия, — подумал он. — Моя семья. Единственные, кто не предаст, не бросит, не испугается».
Он не стал никого отпускать. Вместо этого он сел на камень и закрыл глаза, пытаясь восстановить ману.
Это было похоже на то, как если бы он сидел на дне сухого колодца и ждал, когда с неба упадёт вода. Капли приходили редко, маленькие, едва заметные. Но они приходили. Каждая капля наполняла источник внутри, разгоняла холод по телу, давала силы.
Он просидел так несколько часов. Когда открыл глаза, солнце уже клонилось к закату.
Маны стало чуть больше. Не намного, но достаточно, чтобы идти дальше.
Он встал. Мёртвые поднялись следом — волк первым, потом люди, потом скелет.
— Идём, — сказал он.
Они пошли на юг.
Лес начал редеть к вечеру.
Сосны уступили место берёзам и осинам, кроны стали ниже, небо — шире. Где-то вдалеке он увидел дым — тонкий, серый, поднимающийся над деревьями. Костёр. Или труба.
«Люди, — подумал он. — Опять люди».
Он хотел обойти стороной, но волк вдруг остановился. Его мёртвые ноздри раздулись, втягивая воздух. Зверь повернул морду к дыму и замер.
— Что там? — спросил он.
Волк не ответил. Но он чувствовал через связь — там было нечто, что привлекало зверя. Запах. Крови? Страха? Смерти?
Он приказал мёртвым оставаться на месте, а сам пошёл вперёд, прячась за стволами.
Дым оказался костром. На маленькой поляне, окружённой молодыми берёзками, сидели двое. Мужчина и девочка. Лет семи-восьми. Они были оборваны, грязны, их лица осунулись от голода. Рядом с ними лежала мёртвая лошадь — большая, гнедая, с вывалившимися внутренностями. Лошадь была свежей — умерла сегодня или вчера.
Мужчина резал тушу. Нож ходил вверх-вниз, отделяя куски мяса от костей. Девочка сидела в стороне и смотрела на костёр пустыми глазами.
«Беженцы, — понял он. — Или те, кто потерял дом».
Он вспомнил Лиру. Её страх, её благодарность, её узелок с едой.
«Я не должен вмешиваться, — сказал он себе. — Я приношу смерть. Если я приближусь, они умрут».
Он уже развернулся, чтобы уйти, когда девочка подняла голову и посмотрела прямо на него.
— Дядя, — сказала она. — Там кто-то есть.
Мужчина выпрямился. Нож замер в руке. Глаза — усталые, красные от недосыпа — уставились в темноту между деревьями.
— Выходи, — сказал он. — Мы не тронем. Еды у нас нет, а убивать нечего.
Он помедлил. Потом вышел из-за дерева.
Мужчина увидел его лохмотья, бледное лицо, пустые глаза. И, кажется, сразу понял, кто перед ним. Не потому, что он был некромантом — потому что он был таким же, как они. Потерянным. Голодным. Одиноким.
— Ты откуда? — спросил мужчина.
— Из Города Костей, — ответил он.
— А мы из Медвежьего Лога, — сказал мужчина. — Сожгли его. Храмовники. Сказали, что у нас прячется некромант. Никого не нашли, но сожгли. Весь посёлок. — Он сплюнул в костёр. — Всех, кто не успел убежать, убили. Остальные разбежались.
Он молчал. Холод внутри шевельнулся — не требовательно, а вопросительно.
«Храмовники, — подумал он. — Те же, кто послал охотника. Они жгут деревни в поисках некромантов. Даже тех, кого нет».
— Твои тоже погибли? — спросил мужчина.
— Я один, — сказал он. — У меня никого нет.
— А у меня есть она, — мужчина кивнул на девочку. — Дочь. Мы вдвоём остались. Всю родню пожгли.
Девочка смотрела на него. В её глазах не было страха — только усталость, слишком большая для ребёнка.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Он замялся. Не мог сказать, что не помнит. Не мог сказать, что у него нет имени.
— Спаситель, — сказал он. — Меня зовут Спаситель.
Слово прозвучало глупо, но девочка кивнула, как будто это было самое обычное имя в мире.
— А я Мира, — сказала она. — А это мой папа, Гарт.
Мужчина — Гарт — протянул ему кусок сырого мяса.
— Ешь, — сказал он. — Лошадь сдохла от старости, но мясо ещё хорошее.
Он взял мясо. Сырое, тёплое, с кровью. Он не ел сырого мяса никогда — или не помнил, чтобы ел. Но голод был сильнее брезгливости. Он откусил. Жевал. Глотал.
Кровь текла по подбородку, но он не вытирал.
Гарт смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, не жалость. Понимание.
— Ты не простой бродяга, — сказал он. — Я чую. От тебя веет холодом. Как от покойника.
Он перестал жевать.
— Ты боишься меня? — спросил он.
— Должен бы, — ответил Гарт. — Но после того, что сделали храмовники, я уже ничего не боюсь. Даже смерти. — Он посмотрел на свои руки. — Может, смерть даже лучше, чем это. Чем смотреть, как сгорает твоя жена, а ты ничего не можешь сделать.
Он вспомнил крики в Городе Костей. Женщину, которую спасал. Мужчину, чьё сердце остановилось от его прикосновения.
— Я некромант, — сказал он.
Гарт не дёрнулся. Не схватил нож. Не закричал.
— Знаю, — сказал он. — Я понял, когда ты вышел из леса. Нормальные люди так не выглядят. У тебя глаза мёртвого. И пахнет от тебя... как из могилы.
— Ты не убегаешь.
— Куда бежать? — Гарт усмехнулся. — Храмовники сожгли мой дом. Твои — не жгут. Ты просто идёшь по лесу и ешь сырую конину. Какая разница, кто ты?
Он не знал, что ответить.
Мира подошла к нему. Маленькая, худая, с соломенными волосами. Она протянула руку и коснулась его ладони.
— Ты холодный, — сказала она. — Как лёд.
— Я всегда холодный, — ответил он.
— А у меня руки тёплые, — сказала Мира. — Давай я согрею тебя.
Она обхватила его ладонь обеими руками. Он почувствовал тепло — слабое, детское, но настоящее. Тепло живого человека.
Холод внутри дёрнулся. Отпрянул.
«Она боится? — подумал он. — Нет. Она не боится. Она вообще не понимает, что я такое».
Он осторожно выдернул руку.
— Не надо, — сказал он. — Меня нельзя греть. Я сломаюсь.
Мира не поняла. Но Гарт понял. Он отвёл дочь в сторону и посадил у костра.
— Не трогай его, — сказал он тихо. — Он болен. У него болезнь, от которой он холодный. Поняла?
Мира кивнула. Но продолжала смотреть на него с любопытством.
«Болезнь, — подумал он. — Да. Можно и так сказать».
Он провёл с ними всю ночь.
Гарт рассказывал о Медвежьем Логе — маленьком посёлке в лесу, где жили лесорубы и охотники. О жене, которую звали Эльза. О сыне, который погиб в прошлом году — упал с дерева, собирая птичьи гнёзда. О храмовниках, которые пришли ночью с факелами и мечами.
— Они не искали некроманта, — говорил Гарт. — Они искали повод. Сжечь. Убить. Показать, кто здесь сила. А мы были маленькие, беззащитные. Нас легко запугать.
Он слушал. Кивал. Не перебивал.
Холод внутри требовал спросить о другом — где ближайший город, где можно найти еду и оружие, где прячутся другие беженцы, которых можно поднять.
Но он не слушал холод. Он слушал человека, который потерял всё.
— Ты пойдёшь с нами? — спросил Гарт под утро.
— Куда?
— На юг. Там большие города. Там можно спрятаться.
Он покачал головой.
— Я не могу. Я опасен. Мои мёртвые — они рядом. Если храмовники увидят их, они убьют всех.
— Твои мёртвые?
Он кивнул в сторону леса.
— Четверо. Волк, два человека, скелет. Они следуют за мной.
Гарт побледнел. Впервые за эту ночь в его глазах появился страх.
— Ты путешествуешь с мертвецами?
— Я некромант, — повторил он. — Я поднимаю мёртвых. Это моя сила. И моё проклятие.
— Зачем они тебе?
— Чтобы защищаться. Чтобы выжить. Чтобы стать сильнее.
Гарт долго молчал. Потом сказал:
— А мы? Ты поднимешь нас, если мы умрём?
Вопрос был страшным. Но он был честным.
— Если вы умрёте, — сказал он, — я не дам вам гнить в земле. Вы будете служить мне. Но я не убью вас, чтобы поднять. Никогда.
Гарт кивнул.
— Верю, — сказал он. — Почему-то верю.
На рассвете они расстались.
Гарт и Мира пошли на юго-восток — к большой дороге, которая вела к торговому городу Вердену. Он пошёл на юго-запад — в глубь леса, где его мёртвые могли двигаться свободно, не привлекая внимания.
— Прощай, Спаситель, — сказала Мира. — Я буду молиться за тебя.
— Не надо, — ответил он. — Меня боги не слышат.
— Тогда я просто буду думать о тебе, — сказала Мира. — Тёплыми мыслями. Может, они согреют тебя.
Он не ответил. Развернулся и ушёл в лес.
Через минуту он уже не видел их костра. Через десять — не слышал их голосов.
Остались только мёртвые. Волк, люди, скелет. Четверо.
Его семья.
Он шёл до полудня.
Лес становился гуще, темнее. Сосны сменялись елями, ели — пихтами. Воздух пах хвоей и сыростью. Где-то вдалеке кричала птица — резко, тревожно, будто предупреждала об опасности.
Волк вдруг остановился.
Он замер — весь, от носа до хвоста. Шерсть на загривке встала дыбом, хотя мёртвые волки не должны реагировать на угрозу. Но этот реагировал. Зверь чувствовал то, чего не чувствовал он.
— Что там? — спросил он.
Волк зарычал. Тихо, горлово, как тогда, в ночь перед приходом охотника.
Он напрягся. Маны было мало — слишком мало для боя. Если сейчас на него нападёт кто-то сильный, он не выстоит.
«Может, обойти? — подумал он. — Может, просто свернуть с пути?»
Но холод внутри не позволил. Холод требовал знать. Требовал видеть врага в лицо.
Он пошёл вперёд.
За поворотом тропы он увидел её.
Лагерь. Небольшой, на три палатки. В центре — догорающий костёр. Вокруг — люди. Пятеро. Мужчины. Все в одинаковых чёрных плащах с серебряной вышивкой — череп и перекрещённые кости.
Храмовники.
Он узнал символ. Тот же, что был на объявлении в Городе Костей. Череп и кости — знак охотников на некромантов.
Сердце заколотилось. Холод внутри сжался в комок.
«Пятеро, — подсчитал он. — Пятеро обученных убийц. Мои мёртвые не справятся. Я не справлюсь».
Он хотел развернуться и уйти. Но один из храмовников поднял голову и посмотрел прямо на него.
Глаза были чёрными — не карими, не серыми, а чёрными, как уголь. В них не было ни страха, ни удивления. Только холод.
— Некромант, — сказал храмовник. — Я чувствую твою вонь за версту.
Остальные поднялись. В руках у них появились мечи — короткие, широкие, с серебряными гардами.
Он попятился. Волк зарычал громче. Люди-мертвецы шагнули вперёд, закрывая его своими телами. Скелет заскрежетал костями.
— Не надо, — сказал он. — Я не хочу драться.
— Не ты выбираешь, — ответил храмовник с чёрными глазами. — Мы — Хранители Порядка. Мы сжигаем вашу породу. Приказывай своим мертвецам, некромант. Они умрут первыми. Ты — последним.
Он поднял руку. Не для приказа — для защиты.
— Я сказал, не надо.
— А я сказал, — улыбнулся храмовник, — умри.
Они бросились.
Первый храмовник был быстрым — слишком быстрым. Он обогнал своих товарищей и врезался в человеческого мертвеца, разрубив его пополам одним ударом. Меч сверкнул, плоть разлетелась, кости хрустнули.
Связь оборвалась.
Второй храмовник атаковал с фланга — его меч вошёл в грудь второго мертвеца, пронзил гнилое сердце и вышел из спины. Мертвец дёрнулся и упал.
Связь оборвалась снова.
Остались волк и скелет.
— Волк, фас! — крикнул он.
Зверь бросился. Он прыгнул на третьего храмовника, вцепился мёртвыми зубами в плечо, но серебряная гарда меча сверкнула, и волк отлетел назад, как от удара невидимой силы. Амулет. У них тоже были амулеты.
Волк упал в кусты и затих. Связь затрещала, но не оборвалась — зверь был ещё жив. Мёртво-жив.
Скелет попытался атаковать, но храмовник с чёрными глазами просто отшвырнул его ногой. Кости разлетелись в разные стороны.
Он остался один.
Пятеро храмовников окружили его. Мечи смотрели в грудь, в лицо, в горло.
— Твои мертвецы слабы, — сказал чёрноглазый. — Ты слаб. Как и все вы в начале. Но мы не даём вам стать сильными. Мы убиваем вас сразу.
Он смотрел в чёрные глаза. Холод внутри кипел, требовал вырваться, убить, уничтожить. Но маны не было. Совсем. Он истратил всё, пытаясь защититься.
«Это конец, — подумал он. — Я умру здесь. В лесу. Без имени. Без прошлого. Никто не вспомнит меня».
Он закрыл глаза.
И в этот момент лес застонал.
Не ветер. Не дерево. Сам лес — глубокий, низкий звук, от которого задрожала земля. Храмовники замерли. Мечи дрогнули.
— Что это? — спросил кто-то.
Звук повторился. Ближе. Громче.
А потом из-за деревьев вышло нечто.
Огромное. Тёмное. С красными глазами, которые горели в сумерках, как угли. Оно было похоже на медведя — но медведя, который умер, сгнил и восстал снова. Шерсть висела клочьями, из рёбер торчали сломанные кости, из пасти капала чёрная жижа.
Мёртвый медведь. Тварь, которую кто-то поднял задолго до него. И которая не подчинялась никому.
— Что за... — начал храмовник.
Медведь рявкнул.
Звук был таким сильным, что он оглох на секунду. А потом началась резня.
Медведь двигался быстрее, чем должно было двигаться мёртвое тело. Он сбил первого храмовника лапой — удар пришёлся в голову, и голова разлетелась, как перезревшая тыква. Второго он схватил зубами за поясницу и перекусил пополам. Третий попытался бежать, но медведь догнал его в три прыжка и придавил к земле. Хруст костей был слышен даже сквозь рёв.
Остались двое. Чёрноглазый и его товарищ.
— Амулеты! — крикнул чёрноглазый. — Бей амулетами!
Они выставили вперёд серебряные фигурки. Зелёный свет ударил в медведя, отбросил его на несколько шагов. Но не убил. Не остановил.
Медведь тряхнул головой и снова бросился.
Чёрноглазый успел увернуться. Его товарищ — нет. Медведь разорвал его на части за одно движение.
Он стоял в стороне и смотрел. Смотрел, как мёртвый зверь убивает храмовников, которые секунду назад собирались убить его. Смотрел, как кровь заливает траву. Смотрел, как чёрноглазый пытается убежать, но медведь настигает его.
— Не трогай! — закричал он. — Он мой!
Медведь не слушал. Или не хотел слушать. Он наступил лапой на ногу чёрноглазого, тот закричал от боли. Меч выпал из руки. Амулет раскололся.
— Пожалуйста... — прошептал храмовник.
Медведь склонил голову. Красные глаза уставились в чёрные. А потом медведь разорвал ему горло.
Всё кончилось за минуту.
Пятеро храмовников лежали в лужах крови. Лес стих. Даже птицы перестали кричать.
Он стоял посреди поля боя и смотрел на мёртвого медведя.
Медведь смотрел на него.
— Кто ты? — спросил он.
Медведь не ответил. Но он чувствовал — в этом звере не было нити маны. Никто не управлял им. Он был свободен. И дик.
«Он пришёл сам, — понял он. — Он почувствовал храмовников. Или меня. Или кровь. И пришёл убивать».
Медведь сделал шаг в его сторону.
Он отступил.
— Я не враг тебе, — сказал он. — Я такой же, как ты. Мёртвый, но живой.
Медведь остановился. Красные глаза моргнули.
А потом зверь развернулся и ушёл в лес. Так же внезапно, как и появился.
Он остался один среди пяти трупов и останков своих мёртвых.
Волк выполз из кустов — сломанный, но живой. Скелет рассыпался. Два человеческих трупа были разрублены на части.
Армия уменьшилась до одного волка.
Но появилась новая возможность.
Пять трупов. Пять храмовников. Обученные, сильные, опасные при жизни.
«Подними их», — прошептал холод.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от истощения.
«Я не могу, — подумал он. — У меня нет маны».
Холод не слушал. Холод требовал.
Он подошёл к ближайшему трупу — тому, у которого была разорвана голова. Присел на корточки. Положил руку на грудь.
Маны не было. Ни капли.
«Не получится».
Он попробовал другого. Третьего. Четвёртого.
Ничего.
Пятый — чёрноглазый — лежал с разорванным горлом. Кровь ещё не свернулась. Тело было тёплым.
Он коснулся его лба.
И почувствовал.
Мана. Чужая, но доступная. Храмовники носили с собой амулеты, которые накапливали силу. Когда амулеты разбились, мана выплеснулась наружу. И теперь она витала в воздухе, готовая к использованию.
Он вдохнул её, как воздух. Втянул носом, ртом, каждой порой.
Холод внутри вспыхнул.
Мана заполнила источник до краёв. Переполнила его. Он чувствовал, как трещит, расширяется, растёт. Словно его внутренний сосуд, который вмещал раньше только кружку, теперь раздался до ведра.
Он поднял руку и приказал:
— Вставайте.
Все пятеро.
Они поднялись.
Их головы были разорваны, горла перекушены, позвоночники сломаны. Но они встали. И выстроились в ряд, как солдаты.
Пятеро храмовников. Мёртвых. Послушных. Его.
Он посмотрел на свою армию. Волк. Пять новых слуг.
«Теперь я сильнее, — подумал он. — Сильнее, чем был. Но цена...»
Цена была в крови. В пяти жизнях, которые оборвал мёртвый медведь.
«Я не убивал их, — сказал он себе. — Это сделал зверь».
Но холод внутри усмехнулся.
«Ты воспользовался их смертью, — сказал холод. — Ты взял их мёртвые тела и сделал своими. Какая разница, кто нанёс удар?»
Он не знал ответа.
Но он знал, что путь назад отрезан. Храмовники не простят ему своих павших. Они пришлют ещё. И ещё. И ещё.
Он должен быть готов.
— Идём, — сказал он мёртвым. — Нам нужно найти место, где мы сможем спрятаться. И подготовиться.
Мёртвые двинулись следом.
Пятеро в чёрных плащах, с разорванными горлами. Волк, который ковылял на трёх лапах.
Он шёл впереди.
На юг.
Туда, где, по слухам, была старая крепость, которую никто не охранял.
Туда, где он мог бы стать сильнее.
Туда, где его никто не найдёт.
Он не знал, что в крепости, куда он шёл, уже кто-то жил.
И что этот кто-то был старше, опаснее и голоднее любого храмовника.