Тишина после битвы была густой и тяжелой, словно осязаемая пелена, придавившая к земле все живое. Она висела в воздухе, пропитанном адской смесью запахов: едкой гарью от сожженных останков монстров, резким, холодным железом пролитой крови и чем-то сладковато-гнилостным, от чего непроизвольно сводило желудок – запахом разложения, смешанным с кровью нечеловеческих существ. Я стоял посреди этого смрадного поля, опираясь на свой трезубец. Синий металл был ледяным под ладонью, отдавая холодом глубоко в кости, контрастируя с липким теплом крови, запекшейся на пальцах. Каждый вдох обжигал легкие этой ядовитой смесью.
Вокруг суетились выжившие, двигающиеся словно тени в предрассветных сумерках. Их фигуры, сгорбленные от усталости и боли, были похожи на изможденных марионеток. Кто-то с тупой сосредоточенностью перевязывал окровавленные бинты вокруг искалеченной руки, его лицо было серым от пыли и страдания. Другие, молча, с мертвыми глазами, волокли за руки или ноги бездыханные тела – вчерашних соседей, знакомых, просто ребят, что еще недавно так же суетились, шутили. Теперь их лица застыли в гримасах невыразимого ужаса, успевшего впечататься в черты перед самым концом. Рот одного был открыт в беззвучном крике, глаза другого широко распахнуты, полные непонимания. Не знаю почему, но... мне не было противно смотреть на трупы. Ни капли тошноты, ни содрогания. Лишь холодное, отстраненное наблюдение, как будто я разглядывал разбитые куклы. Почему-то я не почувствовал ничего. Ни скорби, ни отвращения, ни даже злорадства. Пустота. Я не мог привыкнуть к такой обстановке всего за пару дней. Эта смерть, грязь – все это было чуждо, как чужая планета. Но моя собственная реакция, вернее, ее отсутствие, пугало куда больше. Это... странно. Нечеловечески странно.
Попращавшись с Хо Воном, я побрел к своему уголку. Ноги подкашивались, каждая мышца горела огнем перенапряжения. Матрас, мой жалкий островок в этом море хаоса, лежал в пыли и крошках непонятного происхождения. Я рухнул на него, как подкошенный, и тут же погрузился в пучину собственных мыслей, глубже, чем в липкую грязь.
-Как я жил... – мысль прозвучала в голове с горечью. – Жил я засчет ставок и кредитов. Брал очередной кредит под дикие проценты, с легкостью подписывая бумаги, которые даже не читал до конца. Потом шел и сливал все до копейки. В казино – под гипнотическое мерцание автоматов, в гул голосов и звон фишек, где воздух был пропитан отчаянием и дешевым парфюмом. Или на лошадиные скачки – стоял у барьера, воняющего конским потом и навозом, впиваясь глазами в мелькающие спины жокеев, крича что-то хриплое, пока последние купюры уплывали в карманы букмекеров. А потом – новый кредит, новый круг ада. Но почему я не могу вспомнить события дальше нескольких лет?.. – Мысль застряла, как заноза. Я напряг память, пытаясь пробиться сквозь туман. Детство? Юность? Родители? Лица расплывались, события сливались в мутное пятно. Только последние годы – долги, казино, скачки, похмелье. Все, что было до – словно стерто. Это крайне странно. Тревожно. Как будто часть меня просто... исчезла.
Пока я погружался в эти мутные воды воспоминаний, внезапно над всем пространством вокзала, в каждой его щели, в каждом закоулке, прогримел голос Системы. Голос был металлическим, лишенным эмоций, но невероятно громким. Он звучал не из одного источника, а сразу отовсюду, заполняя все пространство, вдавливаясь в барабанные перепонки, заставляя вздрагивать даже самых стойких. Звучал он в унисон, как единый, всепоглощающий рев.
[ОБНОВЛЕНИЕ СИСТЕМЫ! ДОБАВЛЕНА НОВАЯ МЕХАНИКА: ПРИ УБИЙСТВЕ ИГРОКА ДРУГИМ ИГРОКОМ ТОТ КТО УБИЛ МОЖЕТ ПОЛУЧИТЬ 1 ЛЮБОЙ НАВЫК УБИТОГО НА ВЫБОР! ]
Тишина, наступившая после оглушительного объявления, была красноречивее любого крика. Она длилась лишь мгновение, а потом взорвалась.
-Чего?... – прошептал кто-то рядом, его лицо побелело. – Люди... должны убивать людей? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и отвратительный.
И тут же со всех сторон посыпались голоса, сначала робкие, потом все громче, перерастая в гул спора, в котором смешались страх, алчность, отчаяние и остатки морали:
-Не пойми неправильно, – зашепелявил худой парень в разорванной куртке, озираясь, – но сейчас в данный момент мы в апокалипсисе! Мы должны наплевать на мораль! Выжить – вот что важно! Как она тебе поможет выжить? Он говорил быстро, срывающимся голосом, будто оправдывался перед самим собой.
-Ты все еще человек! – резко парировала женщина средних лет, ее лицо было перекошено гневом и ужасом. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели. – Месяц назад все осуждали маньяков, а теперь сам прешь стать маньяком?! Это что, выход?!
-Да что ты понимаешь!?– взвизгнул первый, его глаза бегали. – Это разное! Там – безумие, а здесь... здесь необходимость! Шанс стать сильнее!
-Шанс стать чудовищем! – бросила женщина и отвернулась, ее плечи вздрогнули.
Слыша эти споры, нарастающие, как прилив безумия, я лишь прижал ладонь ко лбу. Голова гудела, мысли путались. Холод трезубца под ладонью казался теперь единственной реальной точкой опоры. И как будто в ответ на этот хаос, Система заговорила снова. Тон ее стал каким-то... игриво-зловещим.
[НО НЕ ДУМАЙТЕ, ЧТО ВСЕ ТАК ПРОСТО, ДОРОГИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛИ!]– Голос Системы приобрел саркастические нотки, словно она наслаждалась производимым эффектом. – [ТЕПЕРЬ НЕДЕЛЬНЫЙ ВЗНОС БУДЕТ ИЗМЕНЕН!]
-Чего?.. – вырвалось у меня. – Недельный взнос изменен? Ледяная волна пробежала по спине. Судя по ее тону... он будет изменен на что-то куда хуже, чем простая плата...
Отовсюду послышались голоса, пропитанные чистейшими, неразбавленными эмоциями: страх, переходящий в истерику у кого-то в углу; возмущение – гневные выкрики; гнев – сжатые кулаки и сверкающие глаза; паника – беспорядочная беготня нескольких человек, не знающих, куда деться от этого ужаса. Воздух сгустился от предчувствия беды.
[ТЕПЕРЬ НЕДЕЛЬНЫЙ ВЗНОС – ЭТО ИГРА!] – провозгласила Система с театральной паузой. – [И ОНА БУДЕТ МЕНЯТЬСЯ КАЖДУЮ НЕДЕЛЮ! ПО ИТОГАМ ИГРЫ БУДУТ ВЫБЫВАТЬ... МИНИМУМ ТРИ ЧЕЛОВЕКА!] Слово "выбывать" прозвучало с леденящей душу легкостью.
В толпе кто-то громко вскрикнул. Послышались всхлипы.
[ВЫ СКАЖЕТЕ: "А ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ У МЕНЯ МЛАДЕНЕЦ? КАК ОН ПРОЙДЕТ ИГРУ!?"] – Система передразнила жалобный тон, и в этом подражании была чудовищная насмешка. – [ДЛЯ ЭТОГО ТОЖЕ ЕСТЬ РЕШЕНИЕ! РОДИТЕЛЬ МОЖЕТ ПРОЙТИ ИГРУ ОДНОВРЕМЕННО... И ЗА СЕБЯ... И ЗА ДИТЯ!]
Ага, как я вижу, Система совсем не брезгует убивать, – пронеслось у меня в голове с ледяной ясностью. Она не просто допускала смерть – она ее проектировала, встраивала в свои правила, делала развлечением. Она создавала арену, где люди должны были убивать друг друга ради навыков, а теперь еще и обязаны были играть в смертельные игры, чтобы просто продолжить существовать. И детей... детей она тоже ставила на кон. После этого объявления системное окно закрылось, резкий свет погас, оставив вокзал в полумраке, наполненном теперь уже другим видом тишины – тишиной глубокого шока.
Все погрузились в панику. Первые минуты были хаосом: крики, плач, попытки бежать, удариться головой о стену. Но силы были на исходе, ресурсы – на нуле. Через десять минут все смерились. Не с принятием, а с истощением. Люди просто сидели или лежали на своих жалких местах – на матрасах, на голом бетоне, на узлах с тряпьем. Они не разговаривали. Они просто сидели, трясясь от страха, как в лихорадке. Взгляды были пустыми, устремленными в никуда, или полными немого ужаса. Воздух гудел от подавленных рыданий и сдерживаемых стонов.
-Ну вот и какого черта, – пробормотал кто-то недалеко от меня, мужчина в помятой некогда дорогой рубашке. Он смотрел на свои дрожащие руки. – Я же только недавно стал главным менеджером. Голос его сорвался. – Ну вот почему... почему именно когда я им стал... мир стал таковым?.. В его словах была невыразимая горечь утраты не просто прошлой жизни, а самого ее смысла.
Отовсюду слышались подобные мнения, шепотом или вслух, обрывки фраз о разрушенных планах, потерянных близких, о бессмысленности всего. Кто-то вспоминал офис, кто-то – кухню в родительском доме, кто-то – последний отпуск. Ностальгия смешивалась с отчаянием, образуя ядовитую смесь.
Я в это время лежал на своем матрасе, пытаясь не слушать этот гул безнадежности. Но мысли были не лучше. Они вертелись вокруг одного: выпить. Жажда была физической, грызущей, как голодный зверь под ребрами. Сухость во рту, легкий, но уже знакомый тремор в пальцах. После чего я встал, превозмогая усталость, и побрел вглубь вокзала, туда, где, как я заметил раньше, обычно сидел Мин Чан. Он был одним из тех, кто казался менее сломленным, более наблюдательным.
-Привет, – мой голос прозвучал хрипло. – Не знаешь... где тут можно выпить? Я постарался сделать вид, что это просто вопрос. – Если, конечно, можно...
Он посмотрел на меня как на умалишенного. Его взгляд, обычно оценивающий, стал откровенно недоуменным. Он медленно поднял голову, осмотрел меня с ног до головы – заляпанного кровью и грязью, с трясущимися руками и бегающими глазами.
-Какой алкоголь? – фыркнул он, его голос был сухим и резким. – Он, конечно, есть в магазине Системы. Он кивнул в сторону невидимого интерфейса. – Но тебе для этого еще качаться и качаться.
Сгрустнув, я лишь кивнул. Его слова были как ушат ледяной воды. Правда – горькая и беспощадная. И пошел обратно к своему матрасу, волоча ноги, чувствуя, как жажда превращается в навязчивую, мучительную идею. Я рухнул на колени, потом на бок, уткнувшись лицом в грубую ткань матраса, пахнущую потом и пылью. Продолжил отдых, если это можно было так назвать.
-Если я не буду пить... то голова будет жутко болеть, – зашептал я себе под нос, как мантру. – А потом еще и тревога появится... Представление о надвигающемся приступе паники, о сжимающейся грудной клетке, о бешеном стуке сердца заставило меня сжаться. – ...как же я все это ненавижу. Горечь подкатила к горлу. – Ну вот какого хрена...
Жаловался я тихо, но отчаянно. Эта проблема преследовала меня, казалось, вечность. На эту проблему ни один врач не дал внятного ответа. Они качали головами, прописывали таблетки, которые не помогали, или говорили о "силе воли". Сколько себя помню – я пил. Хотя бы бутылка в день. Не для веселья, а чтобы заглушить этот внутренний гул, эту тревогу, чтобы просто уснуть. А сейчас... уже какой день терплю? Потерял счет. И мне все снятся странные кошмары. Обрывки лиц, крики, ощущение падения, леденящий холод синего металла... От которых я просыпаюсь в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Остается лишь жить вот так... – подумал я, глядя в грязный потолок вокзала, где копошились тени от тусклого аварийного света. – Жить в этой вони, среди смерти, с трясущимися руками и пустотой внутри, которую раньше заполняло хоть что-то – пусть и отравленное, но знакомое. И ждать. Ждать следующей битвы. Ждать смертельной игры. Ждать, когда внутренний зверь сорвется с цепи окончательно.