Белый кошмар закончился, оставив после себя не тишину, а гулкое, давящее молчание. Оно висело в воздухе вокзала, гуще привычной сырости и смрада. Джун Хо лежал на своем матрасе, уставившись в закопченный сводчатый потолок. Перед глазами всё ещё стояли вспышки алого, а в ушах звенел тот самый, веселый и леденящий душу голос.
Леонард.
Он не был просто безликим «интерфейсом». Он был существом. Сущностью с характером, эмоциями — пусть и извращёнными. И это пугало куда больше, чем любая бездушная машина.
«Так кто же ты?» — мысленно обратился к нему Джун Хо. — «И каковы твои пределы?»
Если недельный взнос — это глобальное явление, происходящее одновременно по всему миру, то что это была за белая комната? Леонард переместил в неё только их, обитателей Камелота? Или таких комнат были тысячи, миллионы, и в каждой в тот же самый момент он, ухмыляясь, объявлял правила своей адской игры? Может ли он быть в нескольких местах одновременно? Или он… Бог?
Джун Хо скептически хмыкнул про себя. Нет. Бог не стал бы так мелко и пакостно развлекаться. Это было поведение существа, облечённого невероятной, почти абсолютной силой, но с повреждённой, ребяческой психикой. Своего рода скучающий ребёнок, мучающий муравьёв с помощью увеличительного стекла. Их метро — муравейник, а Леонард держал в руках солнце.
Но даже у ребёнка есть правила его игры. И главный вопрос был не в силе Леонарда, а в её пределах. Может ли он нарушить собственные установления? Может ли, например, «выбить» игрока без формального нарушения? Интуиция подсказывала Джун Хо, что нет. Система, её механики — это единственная реальность, которую Леонард признавал. Он был её голосом, её хозяином, но, возможно, и её пленником. Он не мог просто так взять и отменить недельный взнос. Но он мог делать его невыносимо жестоким.
Эта мысль странным образом успокаивала. Да, правила были адскими, но они были правилами. Их можно было изучить, их можно было использовать. Главное — не дать этому белому призраку сломать тебя изнутри, что он с блеском проделал с Хо Воном, превратив его благородный порыв в источник невыносимых мук.
Утром, если это слово вообще имело смысл в вечном полумраке метро, их группа выдвинулась на патруль. Не для поднятия уровня — для зачистки. После вчерашнего прорыва барьеров монстры стали попадаться чаще, и нельзя было допустить, чтобы они подобрались к станции в критическом количестве.
Джун Хо шёл в середине, сжимая в руке свой синий трезубец. Мин Чан, как живой щит, выступал в авангарде, а Со Ён Джи замыкала шествие, её взгляд постоянно блуждал по тёмным ответвлениям туннеля.
— Эй, — нарушил молчание Джун Хо, обращаясь к спинам обоих. — А каковы другие королевства?
Мин Чан обернулся, на его крупном лице было написано недоумение. —Другие? — переспросил он. — А с какой стати? Наше и так неплохо. Король, конечно, сволочь, но хоть порядок есть.
— Именно потому, — парировал Джун Хо. — Может, где-то есть королевство, где король не сволочь?
Со Ён Джи, не поворачивая головы, ответила своим обычно холодным тоном: —Мы их не видели. Метро — это лабиринт. Огромный. Черт ногу сломит, пока во всём этом разберёшься. Ходить по чужим территориям без приглашения — верный способ получить нож в спину. Наши короли договорились о нейтралитете и невмешательстве. Каждый сидит на своей станции и в своих туннелях.
— То есть, мы в информационном вакууме, — констатировал Джун Хо. — Не знаем, что творится в ста метрах отсюда, за границей Камелота.
— Примерно так, — кивнул Мин Чан. — Все друг друга боятся. Кто знает, какие у кого навыки и какие аппетиты. Так что сиди тихо в своей норе и не высовывайся.
Картина вырисовывалась безрадостная. Весь метрополитен превратился в подобие средневековых враждующих княжеств, запертых в каменном мешке. И каждую неделю сверху, словно капризный бог-разрушитель, спускался Леонард со своей игрой, напоминая, что все их короли и королевства — всего лишь песчинки в его часовом механизме.
Больше разговаривать было некогда. Из вентиляционной шахты с шипением вывалилось нечто, напоминающее гигантского сороконога с панцирем, похожим на потрескавшийся асфальт. Патруль перешёл к боевой работе.
Возвращение было молчаливым. Охота прошла без происшествий, но напряжение последних дней витало в воздухе плотной пеленой. На обед снова подали «стейк» из мяса монстра. Джун Хо, скрипя зубами, заставил себя съесть его. Отвратительный вкус водорослей, перца и соли теперь ассоциировался не с тошнотой, а с выживанием. Он смотрел, как другие так же механически, с каменными лицами, отправляют в себя эту гадость. Они уже не роптали. Они просто ели.
Сон настиг его быстро, как удар дубиной. И снова он оказался не в метро.
Он стоял в своей старой однокомнатной квартире. Но это была не та помойка, которую он покинул в день апокалипсиса. Здесь было светло и уютно. Чистый ковёр на полу, аккуратный диван, книжная полка, на столе — ваза со свежими цветами. Светлые обои, телевизор, от которого веяло теплом домашнего очага. Всё было так, как будто он попал в параллельную реальность, где он — другой человек. Ухоженный, успешный, нормальный.
И тут он услышал это.
Красивый, звонкий, совершенно детский смех. Он доносился словно из самой квартиры, но источника не было видно. Этот смех должен был вызывать умиление, радость. Но в Джун Хо он вселил леденящий, животный ужас. Тот самый ужас, что гнал его по пшеничному полю в предыдущем кошмаре.
Он попытался пошевелиться, обернуться, найти источник звука, но понял, что не может. Его тело было парализовано. Он стоял посреди своей идеальной, светлой жизни, как каменное изваяние, в то время как этот жуткий, невидимый ребёнок смеялся и смеялся, заполняя своим смехом всё пространство, проникая в самые уголки сознания.
Он пытался закричать, но не мог издать ни звука. Он пытался вырваться из этого паралича, но его конечности не слушались. Единственное, что работало, — это паника. Она накатывала волнами, сжимая горло, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Он был заживо похоронен в самом тёплом воспоминании, которое только могло быть, и это воспоминание оказалось самой страшной пыткой.
Он проснулся от собственного хриплого всхлипа. Резко сел на матрасе, грудь вздымалась, словно он только что пробежал марафон. Всё тело было покрыто липким, холодным потом, который проступил даже сквозь одежду. Он провёл рукой по лицу, смахивая влагу, и тяжело дышал, пытаясь отогнать остатки кошмара.
Вокруг спали другие, их дыхание было неровным, кто-то стонал во сне. Он был не один в своём ужасе. Но его ужас был особенным. Он приходил не извне, не из туннелей метро, населёнными чудовищами. Он приходил изнутри. Из тех тёмных, запечатанных уголков его памяти.