Арка 2. Глава 6: На вес золота
Возвращение в Айвенгард было подобно погружению в кишащий, враждебный муравейник. Воздух, ещё вчера просто пахнувший грязью и дешёвым элем, сегодня был отравлен шепотами. Шёпот, шипящий из-за ставней, из переулков, из-под навесов рынка: «Это они… Смотри, серебряный призрак… Говорят, он одним пальцем кость переломил…»
Новость о том, как «маленькое привидение в серебряных латах» вломилось в святая святых Гильдии и, не моргнув глазом, превратил руку здоровенного рубак в хрустящую щепку, уже облетела все таверны, все стойла, все кухни. Слух, как живое существо, рос и обрастал клыками и когтями. Теперь, когда Эйдран и Каэн ступали по вязкой грязи главной улицы, на них косились не украдкой — пялились открыто, с любопытством, замешанным на страхе и злорадстве. Одни поспешно шарахались в сторону, словно от прокажённых. Другие замирали, и в их взглядах читался немой вопрос: «Сколько за них дают?»
Для Каэна город превратился в кошмарный калейдоскоп аур. Где раньше он чувствовал лишь безразличный шум, теперь били фонтанчики острого, колючего страха. Липкая, жёлтая жадность. Иссиня-чёрное любопытство, готовое в любой миг перерасти в агрессию. Он шёл, сжав в кармане деревянную лису так сильно, что узоры врезались в кожу. Её крошечное, тёплое свечение было единственным островком спокойствия в этом бушующем море чужих эмоций.
Гильдия наёмников встретила их не рёвом пирующих, а гробовым молчанием, тяжёлым, как свинец. Шумная братия за столами затихла, кружки замерли на полпути ко ртам. Все взгляды — десятки пар глаз, налитых оценкой, ненавистью, осторожностью — впились в них. Прежний клерк, тот самый, что усмехался и требовал снять шлем, исчез. На его месте, за массивным дубовым стойком, восседал другой. Мужчина лет сорока, с лицом, высеченным из гранита — ни морщины эмоции, ни искры интереса. Его волосы были коротко острижены, а глаза… глаза были пусты, как два промытых дождём камня. Его аура для Каэна была странной — не плоской, а гладкой, холодной и абсолютно непроницаемой, как поверхность лесного озера в безветренную, морозную ночь. От неё исходил лёгкий озноб.
Эйдран шагнул вперёд, его собственное присутствие казалось внезапно массивным, заполняющим пространство. Без лишних слов он швырнул на полированную столешницу доказательство — окровавленное, ссохшееся жало черве-скорпиона, размером с добрый кинжал. Оно глухо стукнулось о дерево, оставив тёмный, липкий след.
Клерк — Локхарт, как позже выяснилось его имя — медленно перевёл на него свой каменный взгляд. Не торопясь, он взял жало длинными, тонкими пальцами, поднёс к глазам, повертел, будто оценивая ювелирное изделие. Ни тени отвращения или интереса. Затем просто отложил его в сторону, в ящик под стойкой. Движения были отточенными, лишёнными малейшего намёка на суету.
Из того же ящика он извлёк небольшой, но оттягивающий руку мешочек из грубой кожи, туго затянутый шнурком. Бросил его на стол перед Эйдраном. Звук был глухим, тяжёлым, но… неправильным. Не чистым звоном благородного металла.
— Сто крон. Как договаривались, — голос Локхарта был ровным, без интонаций, как если бы он сообщал о погоде.
Эйдран взял мешочек. Ладонь его сразу же качнулась вниз от непривычной, плотной тяжести. Он развязал шнурок, отогнул край и замер. Внутри, тускло поблёскивая в тусклом свете факелов, лежала не серебряная и золотая россыпь. Там были бронзовые кругляши с потёртыми лицами королей, медяки, покрытые зелёной патиной, и даже несколько плоских, резаных железных пластин сомнительного достоинства.
В воздухе что-то натянулось, как тетива лука перед выстрелом. Эйдран поднял на клерка взгляд, и даже сквозь щель забрала было видно, как затвердели его скулы.
— Это что за насмешка? — его голос не повысился, а стал тише, гуще, опаснее. Он звучал как отдалённый гром перед бурей. — Здесь от силы двадцать крон… и то медью. Где остальное?
Локхарт не моргнул. Его каменная маска не дрогнула.
— Условия изменились, — произнёс он тем же ровным тоном. — В контракте значится «зачистка нечисти». Вы представили останки одного, пусть и крупного, существа. Ущерб, нанесённый мелкой нечисти, учёту не подлежит. Далее. Ваши действия в стенах Гильдии нанесли урон её репутации и повлекли расходы на лечение одного из наших членов. Компенсация вычтена из суммы. Всё согласно внутреннему уставу.
Тишина в зале стала абсолютной. Даже дыхание затаилось. Каэн чувствовал, как аура Эйдрана, обычно сдержанная и прочная, как старая броня, вдруг вспыхнула ослепительной, белой яростью. Она была настолько яркой и горячей, что на миг затмила все остальные чувства в комнате. А рядом с ней, холодным, безжизненным пятном, пульсирующее невозмутимая аура Локхарта. Это была не просто жадность или подлость. Это было холодное, расчётливое унижение. Закрытие всех дверей. Последнее предупреждение.
Эйдран притих, и в этой внезапной тишине зазвучало нечто невидимое — тяжёлое, как предгрозовое небо. Его латная перчатка, грубо сжимавшая убогий мешочек, опустилась на столешницу с глухим стуком, не обещающим ничего доброго.
— Всю. Сумму, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе холодными клинками, лишёнными вопросительной интонации. Это был приговор, а не просьба.
Тень за спиной Эйдрана сгустилась прежде, чем послышались шаги. Из полумрака зала, откуда не ждали, материализовались двое. Не грубая гопь из предыдущего раза — эти двое были иным сортом. Их плащи цвета запёкшейся крови поглощали свет, а лица скрывали глубокие капюшоны. Но не это было главным. Они не излучали ни злобы, ни азарта. Только холодную, выверенную до автоматизма готовность. Их ауры для Каэна мерцали ровным, невыносимо чужим светом — не живые огни, а отполированная сталь души. Охотники. Или палачи Гильдии.
— Неприятности, Локхарт? — голос первого прозвучал спокойно, почти лениво, но рука его уже лежала на эфесе короткого, без каких-либо украшений тесака.
Клерк, Локхарт, наконец оторвал взгляд от пергаментов и уставился на Эйдрана. В его глазах не было ни страха, ни злорадства — лишь утомлённая уверенность бухгалтера, подводящего итоги безнадёжного баланса.
— Неприятности минуют, — отчеканил он. — Контракт исполнен, вознаграждение выплачено. Гильдия считает свои обязательства перед вами исчерпанными. Настоятельно рекомендую покинуть Айвенгард. Пока ваше присутствие не стало... токсичным активом, требующим списания.
Эйдран всё понял. Молча, с ледяной ясностью. Их не просто обокрали — их вычёркивали из уравнения. Он мельком оценил стражей — да, справиться можно, но цена... Цена сидела у него за спиной, маленькая и хрупкая в своей железной скорлупе. Он разжал пальцы. Жалкий, полупустой мешочек с позвякивающей медью упал ему в ладонь, тяжёлый, как камень позора.
— Ошибка, — прошипел он так тихо, что, казалось, слова должны были замерзнуть в воздухе, не долетев до адресата. Но Локхарт их услышал. Усмешка тронула уголки его безразличных губ.
— Напротив. Это — единственно верный расчёт.
Они вышли на залитую косыми лучами солнца улицу, и этот свет внезапно показался враждебным. Десятки глаз — любопытных, испуганных, алчных — проводили их. Торговцы, будто по незримому сигналу, начали прикрывать свои лотки деревянными щитами. Детский смех смолк, и малыши жались к ногам матерей, инстинктивно чувствуя исходящую от чужаков тихую бурю.
— Они боятся, — констатировал Каэн, к которому волнами накатывало это море чужого, липкого страха.
— Не «нас», — поправил его Эйдран, сворачивая в вонючий, узкий переулок, где солнечный свет не достигал мостовой. — Тебя.
Они уже почти достигли своего убогого пристанища, когда Каэн вновь замер, как гончая, уловившая новый, незнакомый след.
— За нами идут. Не те двое.
Эйдран лишь кивнул, не оборачиваясь. Он тоже почувствовал. Кто-то очень умелый. Кто-то, чьё присутствие было тише шелеста крыс в подворотне.
Они метнулись в пасть переулка, узкую и гнилую, как трещина в гниющем зубе мира. Воздух здесь был густым от вони разложения и старой боли, отбросы веков кучами громоздились под стенами. Эйдран развернулся на пятках, плащ взметнулся, и сталь его клинка выскользнула из ножен с тихим, угрожающим шелестом, замерла в неподвижном воздухе.
— Покажись! — его голос грохнул, как обвал в подземелье, эхом отдаваясь от заплесневелых камней.
Тень у дальней стены дрогнула, сгустилась, и из неё ступила в тусклый свет фигура в истрёпанном, землистого цвета плаще. Рука в поношенной перчатке откинула капюшон.
Перед ними стояла девушка. Грязь и сажа узорами легли на её кожу, но не могли скрыть тонкой, почти лезвийной остроты черт. Из-под спутанных прядей волос цвета воронова крыла выступали длинные, изящно заострённые уши — печать эльфийской крови, разбавленной человечьей. Но Каэна пронзило не это. Её аура. Она не била в него волной, как у людей, не скрежетала слепой ненавистью, как у тварей из тьмы. Она была приглушённой, укутанной в слои невидимой, плотной шёлковой пелены — намеренно, искусно скрытой. И сквозь эту пелену пробивался холодный, отточенный до бритвенной остроты ум и решимость, закалённая в бесчисленных отступлениях.
— Браниться с тенью, что несёт весть, — дурная примета, старый волк, — её голос был низким, с лёгкой, словно от дыма, хрипотцой. Он скользнул по переулку, тише шепота. — Вам нужен путь из этой каменной ловушки. И нужны глаза, которые видят в темноте.
Эйдран не дрогнул, клинок по-прежнему направлен в её сторону.
— Доверие — товар дорогой, дитя двух кровей. Почему мы должны купить его у тебя?
Полуэльфийка усмехнулась, и в уголках её глаз, цвета потускневшего золота, легли сеточки морщин — от смеха или от постоянного прищура, было не разобрать.
— Потому что доверие Гильдии уже обошлось вам в звонкую монету, — она ловким движением запястья бросила к их ногам свёрнутый в трубку клочок пергамента. Он упал с тихим шуршанием, словно сухой лист. Эйдран, не опуская взгляда, поднял его. Грубая, углём выведенная картина: его собственный силуэт в шлеме и рядом — меньшая, закованная в серебро фигура Каэна. Подпись под ней дышала официальной холодностью: «За ересь и насилие против братьев Гильдии. Предпочтительно живых. Вознаграждение гарантировано».
— А я, — голос Совы (ибо это, несомненно, было её имя в этих переулках) стал чуть тише, но оттого лишь ядовитее, — знаю тропы, которых нет на картах картографов. И в моём списке... Гильдия занимает почётное место.
Каэн не сводил с неё своего незрячего внимания. Она была как отголосок его собственной судьбы — изгой, живущий в щелях мира. Но где его внутренняя пустота была бездной, ждущей своего часа, её сущность была клинком, спрятанным в темноте, одиноким и смертоносным.
— Имя? — сорвалось с его губ, тише, чем он планировал, продиктованное внезапным, острым любопытством.
Она повернула к нему голову, и её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по серебряным пластинам его доспехов, будто пытаясь найти щель.
— В этих стенах меня зовут Сова. Ночная птица. А тебя, мальчик-призрак? Что скрывает сталь?
Эйдран вклинился прежде, чем Каэн успел найти слова, его голос был щитом из льда и железа:
— Он — Кей. Я — Эйдран. И помни, тень: если твой путь окажется ловушкой... закат твой будет быстрым, а ночь — вечной.
Ухмылка на лице Совы стала шире, обнажив ряд ровных, чуть слишком острых зубов.
— Условия ясны. Собирайте свои пожитки, воины. Песочные часы опрокинуты. У вас — время до того, как ворота захлопнутся, запирая город на ночь. А ночью в Айвенгарде... — она сделала паузу, и в её словах повисла недобрая тишина, — ...ночью здесь выходят на промысел настоящие хищники.
И тогда, не добавив больше ни слова, она снова отступила в объятия сумерек, растворившись в них так же бесшумно, как и появилась. Оставив их на грязном камне — с жалким мешочком, звонящим медью, с пергаментом, что был теперь их приговором, и с первой за долгий срок искрой чего-то, отдалённо напоминающего надежду — в виде усмешки полуэльфийки, знающей дороги из любого плена.
Конец Главы 6.