Арка 1. Глава 5: Вкус пепла
Возвращались они в сумерках, когда небо на западе истекало багрянцем, а с востока уже наползала фиолетовая мгла. Эйдран тяжело ступал по пыльной дороге, перекинув через плечо бесформенную тушу чудовища. Она отдавала сладковатой вонью разложения, смешанной с запахом озонованной крови. Каэн брел рядом, прижимая к груди перевязанную руку. Боль пылала в его плоти, словно раскалённый гвоздь, вбитый в кость. Это было невыносимо, оглушительно, почти священно в своей жестокой ясности. Каждый шаг отдавался в его существе мелодией страдания: скрип гравия под подошвами превращался в скрежет зубов, шелест листьев — в шипение раскалённого железа.
У ворот Линдена, озарённых трепетным светом факелов, их ждала толпа. При виде уродливой туши пробежал сдавленный ропот, переходящий в испуганный шёпот. Люди расступались перед Эйданом, как вода перед носом корабля, их взгляды — тяжёлые, полные немого вопроса — скользили по его залитому потом лицу, по закопчённым доспехам. Эйдран был их щитом, их тёмным ангелом-хранителем, и в этом была странная, неудобная благодарность.
— Видали? Говорил же — старый волк ещё зубы не растерял! — прошипел какой-то коренастый дровосек, но в его голосе звучала скорее надежда, чем восхищение.
— А дитя-то за ним… Смотрите, шатается, бедняга, — с жалостью прошептала одна из женщин, пряча испуганные глаза ребёнка в складках юбки.
— И на кой прах он его с собой таскает? В такую тьму, в такую жуть… Не место ребёнку среди когтей и клыков, — буркнул седой старик, опираясь на посох.
Каэн не разбирал слов. Он плыл в вихре цветастых волн, что излучали окружающие. Облегчение било от них оранжевыми всплесками, тёплыми, как печной жар. Страх струился лиловыми, холодными потоками, щекочущими кожу мурашками. Любопытство зеленело ядовитой, колючей дымкой. И среди этой какофонии чувств — одно пятно выделялось. Холодное, спокойное, ярко-жёлтое, как взгляд хищной птицы, замершей в высоте. Он медленно повернул голову. На пороге таверны «Последний привал», под развесистым козырьком, стоял высокий и худой человек в лаконичных, лишённых украшений латах Церкви. Брат Кассиус.
Их «взгляды» встретились. Невидимые глаза Каэна, скрытые глубоко в тени капюшона, были направлены туда, откуда лилась та леденящая жёлтая аура. Кассиус же видел лишь смутный бледный овал в глубине капюшона, обрамлённый чернотой волос, и слабый отблеск — то ли света факела на металле, то ли чего-то иного — в той точке, где должны быть глаза. Этого было достаточно. Ощущение было таким, будто на него смотрит не ребёнок, а пустота в форме человека.
Эйдран с глухим стуком швырнул тушу к подножию деревянного помоста...
— Лес чист, — голос Эйдрана прозвучал хрипло, но твёрдо. — Пока что.
— Церковь признательна за твоё рвение, брат Эйдран, — голос Кассиуса был ровным. Он сделал несколько неторопливых шагов вперёд, его взгляд, будто отточенный стилет, скользнул по сокрытому в капюшоне лицу Каэна, задержался на его перевязанной руке, затем перешёл на обожжённые ладони Эйдрана. — Любопытные ожоги. Не походи они на следы лесной твари, сказал бы — от прикосновения к запретным реагентам или… нечистой плоти.
— Зверь был не из тех, что водятся в наших лесах, — отрубил Эйдран, намеренно перемещаясь, чтобы его широкая спина полностью закрыла хрупкую фигуру Каэна от пронзительного взгляда инквизитора.
— Очевидно, — Кассиус медленно обвёл взглядом собравшихся. — Угроза нарастает. Церковь направит в Линден дополнительные силы. — Его глаза снова вернулись к тому месту, где за спиной Эйдрана прятался Каэн. — Ваш… сын. Он выглядит нездоровым. Испытал шок. Ему требуется покой. И, возможно, осмотр нашими целителями. Странная болезнь, что заставляет ребёнка скрывать лицо даже ночью. Возможно, мы смогли бы помочь.
— Его состояние известно мне, и оно не ваша забота, — голос Эйдрана прогремел, как удар гонга, заставив пару ближайших поселян вздрогнуть. — Мы справимся сами.
— Не сомневаюсь, — губы Кассиуса дрогнули. — Но долг Церкви — заботиться. Особенно о странных чадах, чьи недуги… сродни тьме.
Инквизитор кивнул, едва заметное движение подбородка, больше похожее на отсчёт такта в безмолвной мелодии, и развернулся. Его жёлтая, колючая аура, казалось, не рассеялась, а втянулась обратно в непроглядную черноту его плаща, растворившись в сгущающихся сумерках, как яд в воде. От него осталось лишь ощущение холода и тихий, неслышимый ушами звон – словно где-то далеко лопнула и долго вибрировала струна.
В ту ночь Эйдран не сомкнул глаз. Он сидел у очага, где догорали, потрескивая, последние поленья, и чистил свой длинный меч. Не методично, как обычно, а с яростным, почти звериным остервенением. Тряпка со скребком в его руках водила по клинку так, будто он соскабливал с металла не налипшую грязь и кровь, а саму память о ледяном голосе брата Кассиуса. Каждое движение было резким, рубящим. Слова «особенный», «недуг», «помощь целителей» висели в прокуренном воздухе хижины не просто отравленными клинками, а целыми ловушками с шипами, каждая – пахнущая ладаном и ложью.
Из чёрного зева соседней комнаты, где царила кромешная тьма, непригодная для человеческих глаз, донёсся шёпот. Тихий, безвоздушный, лишённый детских интонаций.
— Он… злой?
Эйдран вздрогнул так, что клинок звякнул о каменное основание камина. Он был уверен, что мальчик спит – Каэн всегда дышал так тихо, что его присутствие угадывалось лишь по мурашкам на коже.
— Не «злой», — выдавил он после паузы, тщательно обтачивая каждое слово, как резец по дереву. — Он… опасный. Как гончая, что не лает на след, а молча идёт по нему, пока не вцепится в глотку. Он чует. Всегда чует.
— Он пахнет железом и пустотой, — отозвался голос из темноты. Без колебаний. — Как тот зверь из леса. Только… у зверя пустота была горячей и голодной. А у него… холодная. Тихая. Как в колодце.
Эйдран замер. Его пальцы болезненно сжали рукоять меча. Сравнение служителя Церкви с тварью из самых мрачных легенд было не просто пугающим. Оно было кощунственным. И от того – звучало зловеще правдиво.
— Он служит Церкви, Каэн, — голос Эйдрана сорвался, стал хриплым. — А Церковь… — он замялся, попав в капкан между необходимостью уберечь и неспособностью лгать. — Церковь ненавидит то, чего не может понять. А больше всего – боится.
В темноте наступила тишина, настолько густая, что слышалось шипение углей.
— Они… боятся меня?
Прямой, как удар кинжала, вопрос повис в воздухе, перетягивая на себя тяжесть всех невысказанных лет. Эйдран поднял голову. В алом отсвете пламени, на самом краю круга света, виднелось бледное, как лунный серп, лицо Каэна. Глаз не было видно – лишь глубокая тень, но Эйдран чувствовал на себе тяжесть того незрячего, всевидящего внимания.
— Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как признание, как приговор. — Боятся. Возможно, уже боятся. Но я здесь. Я стою перед тобой. И пока я дышу, они не простятся с тобой. Не тронут.
Он произнёс это с железной убеждённостью, в которую отчаянно хотел верить сам. Но похолодевшая, скользкая от пота рукоять меча в его ладони была немым укором – напоминанием о тех, кто уже пал, о стенах, которые рушатся, о силе, что всегда оказывается сильнее одной лишь воли.
Тем временем в самой большой, пропахшей воском и старым деревом горнице старейшины, брат Кассиус стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. За его спиной, в почтительной тени, замер один из его людей – молодой аколит с бесстрастным лицом.
— Никаких следов, преподобный, — тихо доложил аколит. — Ни записей о рождении в окрестных приходах. Ни памяти о болезни среди местных знахарок. Эйдран Валлен, некогда паладин ордена «Стального Креста», покинул ряды шесть зим назад. После экспедиции в руины. Официально – по состоянию духа и тела.
— По состоянию… — Кассиус медленно повторил, и в уголке его рта дрогнула тонкая, беззвучная усмешка. – Интересная хвороба. Которая заставляет прятать дитя от солнца. Которая закаляет его в доспехах, когда другие играют в палочки. Которая оставляет на коже следы, будто от прикосновения к тени. – Он отодвинулся от окна, и его ледяной взгляд утонул во тьме за стеклом, там, где угадывался силуэт одинокого дома на окраине. – Приготовь всё необходимое. Скоро мы нанесём визит нашему отступнику-брату. И его… загадочному чаду. Пора перейти от наблюдений к беседе. Более откровенной.
Конец Главы 5.