Арка 2. Глава 7: Ворота изгнания
Сова оказалась не тенью, а самой ночью, принявшей облик девушки. Она знала Айвенгард не как сеть улиц, а как живой организм — с его гниющими артериями сточных канав, тёмными венами переулков и шумящими лёгкими таверн. Она повела их не путями, а промежутками между реальностью этого города: по шатким кровлям, что пахли старым деревом и голубиным помётом, через дренажные каналы, где вязкая вода отражала лишь заплатанное звёздами небо, и через задние дворы дубильщиков, где воздух был таким едким, что Каэну казалось, будто на его язык капнули раскалённым железом.
— Гильдия суёт стражникам серебро за поимку, — её голос, низкий и насмешливый, вернулся к ним, пока она, подобно кошке, перетекала через остов разбитой бочки. — Но только за то, что увидят своими глазами. Станьте призраками — и вы для них лишь слух, шепот на ветру.
Эйдран следовал за ней, и это было зрелище: мощь горного тролля, обёрнутая в сталь, двигалась с грацией усталого хищника. Каждый его шаг был выверен, доспехи — приглушены тканью и умением, так что даже кольчуга не пела, а лишь вздыхала. Каэн же был его беззвучным эхом. Его лёгкие, серебряные латы, уже потемневшие от копоти и чужих жизней, почти не нарушали тишины. Он шёл, слепой, но зрячий иным зрением, читая город как книгу, написанную теплом и страхом: тусклое, сонное свечение за закрытыми ставнями, пёстрое, буйное марево из распивочных, и острые, колючие искры — стражи на стенах, чьи взгляды, словно щупальца, ощупывали темноту.
Она остановилась у стены, которая казалась слепой, немой частью города, грубо сложенной из потрескавшихся камней и заваленной отбросами бытия.
— Здесь, — её шёпот был едва слышнее скрежета её пальцев о гнилую древесину. Она сдвинула груду досок, и за ними открылась пасть — узкая, мокрая щель в теле стены, дышащая запахом вековой сырости и тлена. — Старая рана города. Выведет за его пределы.
Эйдран оценил проход взглядом, в котором смешались брезгливость и холодный расчёт.
— Ты уверена в этой... клоаке?
— О, всегда есть выбор, — парировала Сова, и в её голосе зазвучала ядовитая весёлость. — Главные ворота гостеприимно распахнуты. Уверена, стража будет счастлива побеседовать с тобой о твоём молчаливом паже. Обсудить его... необычный гардероб.
Челюсти Эйдрана напряглись. Без слова он снял меч, пристегнул его к спине и, подавив отвращение, первым нырнул в чёрное горло прохода. Каэн, не раздумывая, последовал за ним. Мир сжался до липкого, скользкого мрака. Стены, облепленные холодной, живой слизью, обнимали их тесным, мерзостным рукопожатием. Под ногами чавкало и булькало нечто неопределённое. Через несколько мгновений, показавшихся вечностью, они выплюнуты на волю — в ледяную воду ручья, что струился у самого подножия городской стены. Частокол вздымался над ними грозной, зубчатой тенью, вышки стояли немыми каменными стражами, но здесь, в этом заброшенном ложбине, царила слепая, ничья темнота.
Они проползли, как черви, ещё добрую сотню шагов, пока не оказались в колючих объятиях придорожного кустарника. Айвенгард теперь был лишь скоплением дрожащих огоньков вдалеке. Ночь, благосклонная к беглецам, натянула над миром самое тёмное своё покрывало, спрятав луну за толщей туч.
Сова вынырнула из чёрного зева стока последней. Она отряхнулась с таким видом, словно только что проползла сквозь внутренности дохлого великана. Грязь, густая и липкая, стекала с её плаща, издавая тихое, отвратительное чавканье. В её янтарных глазах плескалась не притворная брезгливость, а подлинная, глубокая ярость осквернённого существа.
— Запомни это, железный человек, — её голос, обычно приглушённый, прорезал ночь, шипящий и острый, как лезвие, проведённое по камню. — За такую милость — ползти в человеческих нечистотах — я вырву у тебя двойную цену. Или, клянусь тенями предков, сама сдеру её с твоей кожи.
Эйдран, стоявший в тени и наблюдавший за окрестностями, медленно обернулся. Его взгляд, видимый лишь как тусклое свечение в прорези шлема, был тяжёлым и недоверчивым.
— Золото? — хрипло рассмеялся он, и в его смехе не было ни капли веселья. — Ты смотришь на беглецов, у которых за душой лишь пыль да память о пожаре. С чего ты взяла, что у нас есть чем платить за твои «милости», полукровка?
Сова не ответила сразу. Её взгляд, холодный и расчётливый, скользнул вниз, к его поясу, будто она видела сквозь ткань и кожу. Палец с грязным ногтем указал на жалкий, потрёпанный мешочек.
— С этого, — прошипела она. — Этой жалкой горсти ржавых железок хватит, чтобы я провела вас до самого края света. А точнее — до Разлома. Туда, где кончаются ваши карты и начинается настоящий мир.
Эйдран замер. Воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжелее. Каэн, стоявший чуть поодаль, почувствовал, как знакомая, твёрдая аура отца вспыхнула внезапной, леденящей волной неприятия — древнего, инстинктивного.
— Разлом, — это слово прозвучало из-под шлема как проклятие. — Трещина в мироздании. Помойная яма, куда стекаются все отбросы, все предатели и вся гниль, которую отвергли и люди, и нелюди. Ты ведёшь нас в ад.
Сова ухмыльнулась. Её улыбка в полумраке была подобна оскалу хищника, внезапно увидевшего добычу.
— Именно так, рыцарь-изгой, — её голос приобрёл ядовитые, сладкие нотки. — В эту «помойную яму» не сунется ни один стражник в сияющих латах, жаждущий выслужиться перед Церковью. Ни один наёмник с жетоном Гильдии не рискнёт там своим драгоценным горлом. Это идеальное логово для волков вроде тебя. И для лис вроде меня.
Она сделала шаг в сторону, и её взгляд, острый и неумолимый, упал на Каэна. На его неподвижную, закованную в серебро фигурку, которая стояла безмолвно, как призрак, призванный из самых тёмных легенд.
— А твоё молчаливое дитя... — она протянула слова, изучая его, — ...в той яме он будет в большей безопасности, чем в самом неприступном замке ваших святых королей. Потому что в Разломе, старый волк, каждый — враг каждому. И эта всеобщая ненависть — лучший щит. Там никто не спросит, что прячет мальчик под шлемом. Там все прячут свои истинные лица. Там вопросы задаются только кончиком клинка.
Её слова повисли в холодном ночном воздухе, смешавшись с запахом сырой земли, далёкого дыма и чего-то неуловимого — страха, свободы и бескрайней, беззаконной пустоты, что звала их вперёд, прочь от света мира, в самое его чёрное нутро.
Они тронулись в путь, огибая спящий город широкой дугой, словно ступая по краю пропасти. Сова скользила впереди — не шла, а растворялась в ночи, её силуэт сливался с тенями так совершенно, будто она была одной из них. Каэн следовал за ней, и в его слепом сознании зацепилось странное, настойчивое ощущение. Её аура не походила ни на что виденное им прежде. Она напоминала отполированный щит из чёрного обсидиана — не пустая, но и не открытая, а отражающая. Подозрительность Эйдрана, давящий страх города, сама густая тьма ночи — всё это будто ударялось о невидимую гладь и стекало прочь, не находя зацепки, не оставляя следа. Она была островом спокойствия в бушующем море чужих чувств.
— Почему? — снова сорвалось с его губ, тихо, почти непроизвольно. Любопытство жгло изнутри, острее боли от ожога. — Почему ты ведёшь нас?
Сова обернулась. Бледный свет луны, пробившийся на миг сквозь рваные облака, выхватил из мрака острые скулы и лёгкую, опасную ухмылку, игравшую на её губах.
— Я не веду. Я работаю, мальчик-призрак. Заплатили — проведу. — Она пожала узкими плечами, и в её движении было что-то от хищной кошки. — А ещё… мне стало любопытно. Два беглеца, на которых ополчились и Церковь, и целая Гильдия. Один — поседевший в битвах рыцарь с треснувшим щитом совести. Другой… дитя, что прячет лицо за сталью и шагает беззвучно, будто не касаясь земли. Разве это не стоит того, чтобы немного развлечься?
— Это не развлечение, — прозвучал из темноты низкий, обрывистый голос Эйдрана, налитый усталостью и сталью. — Это бегство. Выживание. Ничего более.
Сова тихо рассмеялась, и звук этот был похож на шелест сухих листьев.
— В нашем мире, старый волк, всё сводится к выживанию. Просто одни влачат своё существование, скуля от каждого ушиба. А другие… — её золотые глаза сверкнули в темноте, — …другие превращают его в искусство.
Они шли всю ночь, пока восток не начал тлеть багровой полосой зари. Айвенгард скрылся за спиной, похоронив себя в туманной дымке и воспоминаниях. Перед ними расстилались холмистые пустоши, поросшие чахлым, колючим бурьяном, будто сама земля здесь ощетинилась против неба. Наезженная дорога кончилась, растворившись в сети едва заметных троп, протоптанных дикими зверями и такими же дикими людьми.
Сова замерла на вершине очередного холма, её плащ трепал холодный предрассветный ветер.
— Встречайте, — её голос прозвучал почти торжественно, но без радости. — Ничьи Земли. Здесь не властны короли и епископы. Их указы сгорают в кострах из саксаула, а печати тонут в болотной жиже. Единственный закон здесь — острота клинка и меткость взгляда. И да хранят вас боги, если вы обделены и тем, и другим.
Каэн остановился рядом, его доспехи отливали тусклым свинцовым светом. Он вбирал в себя эту землю — не глазами, а всей кожей, всем существом. Воздух здесь был другим. Он не был пропитан кислым страхом городских трущоб и не несёт в себе липкой, торговой жадности. Он был… диким. Грубым, полным терпкой горечи полыни, запахом сухого камня и далёкого дыма. Он вибрировал не спёртой злобой, а первобытной, необузданной силой. Здесь пахло вольницей, рождённой на лезвии ножа. И смертью, которая ходила за ней по пятам.
Эйдран снял шлем. Утренний ветер обжёг его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами. В его усталых глазах, однако, тлел неугасимый огонь — упрямая решимость зверя, загнанного в угол, но не сломленного. Они оставили за спиной мир правил и лицемерия. Впереди лежал мир крови и правды. И впервые за долгие годы изгнания рядом с ними был не просто попутчик, а проводник. А в призрачном, отражённом сиянии ауры этой полуэльфийки мерцало нечто, отдалённо напоминающее надежду.
Путь к Разлому был дорогой окончательного отречения, ярмом изгнанников. Но для Каэна, чьи ступни впервые ступали по земле, не знающей закона, это был и первый шаг в неизведанное — начало долгого восхождения к пониманию этого жестокого мира и тайн, спавших в его собственной, слепой пустоте.
Конец Главы 7.