Ая плыла сквозь мрак и камень, её сила мягким, но неумолимым потоком обволакивала друзей. Казалось, стены цитадели сами отступали перед ней, тревожно дрожа; она ощущала, как по коридорам сверху и снизу прокатываются волны паники. Где-то над ними гремел бой — даже сквозь глухой камень доносились сотрясающие удары, крики и шум разрушающихся стен. Здесь не было места спокойствию — в каждый закоулок проникал налёт хаоса, тревожная истерия и предчувствие близкой развязки. Сам воздух был наполнен смесью опасности и восторга. Появившись перед своими друзьями, Ая словно соскользнула с ветра, практически невесомая, но ощутимо сильная. Они стояли над побеждёнными охотниками, что валялись на залитых пылью плитах.
— Без труда добрались? — уголки её губ тронула лёгкая, расслабленная улыбка, в глазах плясали искры лукавства. — Похоже, вы тут не скучаете.
— Вот это крепость! — Кайсун сиял, буквально искрясь от адреналина, его голос был полон насмешливой восторженности. — Нужно отдать им должное… Обидно, наверное, потерять такую махину за одну ночь.
На его фоне голос Таро прозвучал звонко, по-деловому: «Не будем терять времени, нужно двигаться к выходу». В этом предложении была вся его тревога и решимость, и остальные моментально откликнулись, в их сердцах запульсировало желание выбраться и завершить начатое.
— Напомните мне... — Не теряя боевого запала, с лёгкой иронией, повергнув очередного противника, бросила Лелай через плечо — Почему мы просто не можем улететь отсюда, вместо всей этой суматохи?
— Нужно сокрушить, как можно больше врагов! — отозвался Таро. — Чем грандиознее будет разгром, тем правдоподобнее версия для тех, кто займётся расследованием этого дела.
В его словах чувствовалась не только военная заносчивость, но и какая-то отчаянная, почти детская радость от происходящего.
— Улики все собрали? — Ая перевела взгляд на Хирона, её голос был ровен и сосредоточен.
— Всё у меня, — Хирон, обычно немногословный, откинул с лица дерзкую прядь волос. — Документы и образцы из хранилищ…
Они переглянулись — между взглядами дрожала слаженность и понимание того, что ещё несколько мгновений отделяло их от полной победы.
— Закончили здесь, — подвёл итог Кайсун и с удовольствием оглядел устроенный разгром. Не скрывая ликования, он оставил на стене очередные «следы сражения» — на его лице играла весёлая, почти мальчишеская ухмылка.
Они подошли к массивному механическому лифту. Кайсун ловко распахнул двери и, недолго думая, бросился внутрь — синее пламя вырвалось из его рук, освещая краткий прыжок вверх по шахте. Это было не просто бегство — внутренняя свобода, радость преодоления преград, которыми пестрела их жизнь.
Ая, не колеблясь, мгновением сжала своих товарищей своим полем и понеслась вслед за ним. В этот миг в воздухе ощущалась почти весёлая лёгкость и триумф — склонив пространство в свою пользу, они покидали разорённую цитадель, оставляя за собой следы из обломков и пламени. В этих последних секундах всё смешалось: восторженное упоение, усталость, лёгкая горечь разрушаемого мира и пульсирующее чувство близкой победы.
На верхнем этаже цитадели бушевала схватка — дикий, неуправляемый вихрь из лязга стали и криков. Демоны, сверкающие бронёй в неверном свете, сражались с охотниками, но внимательный глаз заметил бы: это было не настоящее противостояние, а искусный театр. Их истинная цель заключалась не в победе, а в отвлечении внимания — позволяя кому-то гораздо более опасному вершить своё волю в самых глубоких этажах крепости. В рядах демонов пробежал сигнал к отступлению, стоило им завидеть своего командира. Они действовали слаженно, будто одним организмом, однако мракоборцы, верные ордену, были непреклонны. Ослеплённые долгом и отчаянием, они шли в бой, несмотря на все препятствия. Их мысль была проста и беспристрастна: любой ценой вернуть утраченное — все те знания, что делали Омра-Акхаэль могущественной и непостижимой организацией. Они миновали внешние стены крепости, однако, их планы разбились вдребезги, когда на горизонте, с грохотом копыт и знамёнами в золотой оправе, появились отряды императорской гвардии. В их центре нёсся верхом второй наследник престола — Саймон.
Его появление рассекло поле битвы, как раскат грома. Саймон хранил молчание, пока его мрачный взор блуждал по лицам воинов, но каждый чувствовал напряжение — будто на этом перекрёстке времени каждое неосторожное слово могло превратить лёд в пламя. С обеих сторон — и охотников, и Хоэнов — полыхала почти осязаемая ненависть. Эти враждебные взгляды, острые, как кинжалы, резали воздух между ними. Дыхание всех собравшихся было сбивчивым, пальцы сжимали рукояти оружия до побелевших костяшек. Концентрированная злость буквально рябила в носу, тяжёлым облаком давя на грудь — казалось, даже воздух здесь стал густым, противным на вкус.
Все взгляды обратились к Саймону. Молодой принц сидел в седле, неподвижный, как выточенная из мрамора статуя. Его глаза — холодные и проницательные — изучали каждого из столкнувшихся в пылу битвы соперников. Было ясно: ни к одной из сторон он не испытывает ни малейшей симпатии, его интересовали лишь истина и закон. В этот момент пространство будто переменилось: на сцену уверенно, с достоинством, шагнул Лантриан Вассар. Его присутствие ощутилось пустынной бурей — невидимая сила исходила от каждого его движения. Лицо выражало гнев, а голос был твёрд, словно сталь:
— Прекратите этот беспредел! — его слова разнеслись эхом, и на миг все застыли. — Никому не позволю вмешиваться в дела Омра-Акхаэль! Ваше присутствие, принц, нарушает Высшие Заповеди Империи. Покиньте поля боя и дайте нам разобраться с преступниками, покусившимся на наше достояние!
— Преступники здесь — вы! — по-прежнему стальной, яркий и холодный голос Кайсуна разнёсся по ветру. — Вы подвергли опасности мою жену! Я предупреждал… Император был тому свидетелем. И по закону, я имею право вершить здесь суд! — с трудом сдерживая себя, бросил он, вытирая запёкшуюся кровь со щеки.
Страх и благоговейное трепетание мелькали во взглядах присутствующих, но никто не рисковал вмешиваться в этот спор.
— Очевидно, здесь переплелись не только законы Тан’Кай, но и личные счёты. — Саймон выдержал паузу, его губы тронула едва уловимая усмешка.
Атмосфера, остро натянутая, грозила вот-вот оборваться сигналом к новой смертельной схватке или, наоборот, к вынужденному перемирию под гласным словом Саймона. В этот миг эстетика величавой крепости — горные породы, стены, напитанные враждой, алые знамёна, развевающиеся на ветру — оказалась идеальной декорацией для драмы, где столкнулись судьба государства и личные трагедии.
Низкое тяжёлое небо и стены цитадели сковывали пространство, в котором замерла судьба целой страны. Кровь всё ещё изредка капала со сколов на оружии, слышались хриплые охи. В последнем слове принца прозвучал вызов, его голос чуть дрожал — не от страха, а от внутренней решимости. Саймон удерживал сдержанную воинскую невозмутимость, но внутри него бушевал шторм. Он был слишком юн для стольких одновременных ролей — воина, судьи и наследника престола…
— Я был неподалёку — на тренировочном выезде с отрядом, — его голос звучал твёрдо и чисто, но в нём сквозило напряжение. — Мы получили донесение: знамёна Хоэнов развёрнуты на чужой земле. Выыяснить тому причину было моей прямой обязанностью. Почему войска Кайсуна в боевой готовности в провинции за пределами их владений? Не смотря на то, что оказался здесь не случайно, теперь я, как свидетель, обязан донести о происходящем императору.
Сквозь его выдержанный голос, как сквозь стальные прутья, всё же прорывалась тень обиды, почти ярости — он был не только хранителем порядка, но и символом справедливости. Лантриан Вассар, по-прежнему не позволяющий читать свои эмоции по лицу, отреагировал мгновенно, резкой холодной волной:
— Императорская семья не вправе вмешиваться в наши дела, как и вторгаться в наши владения.
Но Кайсун не собирался упускать ни минуты: в его словах зазвенела безапелляционная требовательность, боль мужчины, у которого чуть не забрали самое дорогое:
— Принц, я требую: официального разбирательство! Пусть всё будет зафиксировано по закону, пока улики не уничтожены! — голос его сорвался, на мгновение обнажив личную боль и гнев. — Моя жена стала жертвой интриг и насилия внутри этих стен. Я не стерплю такого оскорбления!
Саймон вскинул подбородок, брови сдвинулись. Обида на цинизм Вассара, тревога за судьбу Аи, ответственность за демонов вокруг — всё перемешалось в огненном сплаве.
— Не вынуждайте меня применять силу! — выкрикнул он, резко махнув рукой. — Лантриан Вассар, если вы не откроете эти двери, я отдам приказ прорвать оборону, и тогда вам предстоит иметь дело с имперскими войсками!
Главный вход в крепость зиял тёмной пастью. Саймон, не отводя взгляда от Вассара, шагнул вперёд — вместе с ним залегла тревога: его отряд и воины Кайсуна, даже охотники вытянулись цепью, не веря, что сейчас всё может измениться. Секунда — и земля под ногами заколебалась, будто ожившая, громовой рёв оторвал всех стоявших слишком близко от реальности. Внутри черепа у каждого зазвенела пустота, а мир содрогнулся. Воздух наполнился едким дымом, ослепительными искрами полетели осколки, часть стены рухнула с ужасным треском. И вдруг — ярчайшая, невозможная вспышка, резанувшая взгляд до боли, смяла в одно мгновение границы и вражду, заглушив все крики, стёрла лица и различия между присутствующими.
Воины, — чужие и свои, демоны, императорские и охотники, — в этот миг стали равны: отброшены огненной волной, завалены гулкими руинами, зажатые в объятиях боли и паники. Вассар, задетый по касательной, стоял, стиснув зубы, его мантия опалилась по краю. Он холодно смотрел на хаос, бушевавший вокруг, пока где-то смутно звенели голоса, срывавшиеся уже не на приказы, а на отчаянные крики и мольбы.
Саймон, залитый слабым светом сквозь клубы дыма, с трудом поднялся на ноги. Кровь стекала по его лицу, а мысли звенели в безумном вальсе. Он, шатаясь, перекричал общий гул: — «Спасайте раненых!». Удары сердца слились с глухой дрожью земли. Это теперь было местом не распрей, а катастрофы. Перед этой бешеной стихией каждый ощутил себя песчинкой, а мир навсегда разделился на до и после.
Над цитаделью воцарилось настоящее безумие. Мир будто взорвался в один миг — земля вокруг входа была изранена свежими воронками, стены и башни источали клубы пыли и копоти, а с небес, сквозь рваные облака, падал тусклый свет. Казалось, сама реальность здесь дрожала под ударами невидимой бури. Уже не было ни врагов, ни союзников: все, кто ещё мог двигаться, бессистемно сновали по полю битвы, часто спотыкаясь о щебень, выволакивая из-под обломков тех, кто не мог подняться сам. Чужая и своя броня, когда-то сверкавшая, теперь была украшена копотью и алым следом крови.
Крики боли и команды смешивались в единый вопящий хор. Воины империи, асы Кайсуна, охотники — теперь искали выживших, оттаскивая их подальше, на безопасное расстояние от ещё держащейся, но уже пугающе трещащей цитадели. Время сжалось, превратившись в один нескончаемый миг ужаса и страха. В некоторых глазах плескался животный ужас, в других — безысходная решимость, исступлённое желание выжить или, хотя бы, спасти тех, кто рядом.
Ая, стоя почти в самом центре этого хаоса, казалась окружённой вихрем не только пыли и осколков, но и всепоглощающей маны. Магия вибрировала, пульсировала в воздухе, превращаясь в непреодолимый поток силы, пронизывая каждое живое существо. Её сердце дрожало, и этот ужас физически отзывался в каждой клетке. Она чувствовала не столько мрак и боль вокруг, сколько острое, искрящееся напряжение, граничащее с безумием. И в самом центре этой бури, прямо перед ней, находился Вассар. Вот он, кукловод, чья внешняя сдержанность ещё держалась — холодный взгляд оттенял лицо, движения были отточены и выверены. Но Ая видела, как под этой внешней оболочкой ликует чудовище. Она читала в нём маниакальное торжество, глубинную радость от разгула катастрофы. В этот момент Вассар был настоящим центром бедствия — существом, питающимся ужасом, ставшим частью катаклизма.
Мгновения, казалось, длились вечно. Пульсирующая энергия ломала границы реальности почти так же, как разломанный вход в цитадель ломал прежний уклад — порядок, долг, вражда здесь смешались в один беспросветный кошмар. В этом водовороте ужаса и страха Ая остро чувствовала, как легко может всё живое рассыпаться под напором безжалостного, как одно лишь движение, одна вспышка жестокости способны перечеркнуть годы и судьбы. Вассар, окружённый маной, как короной, стоял неподвижно, став воплощением стихии, что вырвалась наружу и не собиралась утихать, пока не поглотит всё вокруг.