Когда Ая ступила в покои императрицы, зал встретил её тёплым, но глухим полумраком. В углу мягко потрескивал камин, и огонь на миг подсветил парящую в воздухе изморозь — первые холода тихо опускались на город и дворцовые крыши. Всё здесь говорило о заботливом уюте, о покое, который во внешнем мире было так трудно удержать. В кружках дымился лекарственный чай с тонким запахом трав, а портеры плотно задёрнули, чтобы ни зябкий ветер, ни ненужные взгляды не тревожили этот хрупкий островок уединения. Ая почувствовала дрожь в душе хозяйки апартаментов раньше, чем встретилась с ней взглядом. Илария сидела у низкого столика, ладони сжаты в нервном жесте, глаза то и дело искали опору — но не решались задержаться ни на фигурках фарфора, ни на отблесках пламени. Короткая, тяжёлая тишина повисла в воздухе, пока обе женщины рассматривали друг друга почти как чужие — и вместе с тем самые близкие в этом мире. Где-то вдалеке, за двойными дверями, осталась стража, слуги, бесстрастные фигуры мракоборцев — все они, казалось, были частью совершенно иного мира.
Ая первой нарушила молчание, улыбнулась мягко — наваждение промелькнуло в её взгляде:
— Уклончивость вам не присуще, — произнесла она, чуть склонив голову, будто приглашая к честному разговору. — Не бойтесь расстроить меня, Ваше Величество. Я готова к любому вашему вердикту.
Императрица долго смотрела ей в глаза, почти не мигая, а потом, наконец, позволила себе вздохнуть чуть свободнее. В её голосе прозвучали трогательные, трескучие нотки памяти:
— Помню, как впервые увидела тебя... Такую юную, открытую. Я сразу подумала: как же будет жаль, если дворянская жизнь сломает тебя или испортит. — Она улыбнулась сквозь слёзы воспоминаний. — Я так радовалась, что здесь, наконец, появился кто-то, с кем я могу говорить открыто... Потому сейчас никак не могу понять, как всё дошло до такого…
В её интонациях ясно звенела тревога и глубокая, почти материнская грусть. Тени пола дрожали на её лице, когда она, словно исповедуясь, продолжала:
— Мне страшно, Ая. Император едва не покинул меня… Я была готова к худшему. Но появились вы с Кайсуном — и всё во дворце вдруг превратилось в фарс или дурной сон… Ронан молчит, Рюджин тоже отадлился от меня… Каждую ночь я ворочаюсь без сна, сердце рвётся от вопросов и бессилия… — Илария, наконец, позволила себе не сдерживать слёзы. Они текли по щекам, предательски сверкая в бликах огня.
Ая подалась вперёд, до конца ощущая всю тяжесть этих слов, пересаживаясь к императрице поближе. Она осторожно обняла Иларию, сжала её дрожащую ладонь, позволяя ещё одной женской душе скинуть сдерживающие её оковы в этом защищённом уголке искренности.
— Я понимаю ваши тревоги, Ваше Величество, — сдержанно и тепло начала Ая. — Всё это время судьба испытывала вас на прочность, и вы хранили стойкость в одиночку. Но, поверьте, император, как никто другой, жаждет защитить вас от бед… С ним — Рюджин, и они делают всё возможное, чтобы их любимые не тревожились и не страдали. Вы — сила этой семьи, её сердце, без которого всё может развалиться в любой момент. Поверьте, именно благодаря вам они сражаются так упорно и жадно с врагом, что таится в тени.
Она ласково погладила Иларию по руке, ощущая, как ком её отчаяния постепенно расползается, уступая место облегчению. В этот момент все слухи, всё недоверие, окружавшее девушку, исчезли из сознания императрицы — осталась только хрупкая, но искренняя благодарность за нужные слова.
— Обещаешь сообщить мне, если дела выйдут из-под контроля? — спросила вдруг Илария строгим, полным внутренней силы тоном, придвигаясь ещё ближе. — Если понадобится помощь, только скажи. Я без колебаний исполню любую просьбу.
Ая улыбнулась, чуть склонив голову по-девичьи нежно. Она посматривала на Иларию с пониманием и уважением — знала, как дорого было этой женщине отдавать власть чувствам, и как опасно во дворце было быть слишком открытой. Этот разговор, наполненный тяжестью и исцеляющим теплом, дал обеим женщинам редкое, но ценное утешение. Для Аи этот вечер стал важным напоминанием: во дворце живут не только интриги и страх, но и судьбы, жаждущие поддержи и милосердия. Даже в самых роскошных стенах, здесь, оставалось место для простой, душевной близости.
За окнами сгущались ранние зимние сумерки, в покоях императрицы царила камерная, почти забытая интимность женской беседы. Блики тёплого пламени играли на фарфоровых чашках, тяжёлая парча на портьерах глушила все звуки шумного дворца, оставаясь верной хранительницей их тайн. Ая устроилась у низкого чайного столика напротив Иларии, ощущая сладкую усталость и облегчение после долгого разговора по душам, какого им обеим давно не хватало. Наконец, в воздухе разошлась нотка доверия — императрица могла позволить себе говорить, не взвешивая каждое слово, а Ая — забыть на миг об осторожности.
— У меня есть к тебе вопрос, — уже спокойным, почти доверительным голосом сказала Илария, наливая себе ещё чая. — касаемо слухов, что ходят о тебе...
Ая улыбнулась, чувствуя, как напряжение вместе с огнём уходит в песок:
— Их так много, Ваше Величество, что потребуется конкретика, — с игривой улыбкой отозвалась она, пряча в тени чашки искреннее любопытство.
Императрица на миг задумалась, но всё же решилась:
— Я о ваших с Рюджином отношениях.
Этот вопрос чуть оттенил лицо Аи неожиданной растерянностью, но она тут же ответила, искренне смеясь:
— Мы друзья. Добрые соратники, — сказала она тепло, с лёгкой улыбкой, в которой была и благодарность, и настороженность.
Илария взглянула на неё с нежным лукавством в глазах:
— Я таких перемен в нём никогда не видела… Мой мальчик всегда искал только битв и трудностей, потому и представить его женатым я всё никак не могла, — она мечтательно улыбнулась. — Я сама вышла за Ронана по договорённости, и была уверена, что сын пойдёт той же дорогой, но всё же боялась, что он станет несчастлив в браке, будет отстранённым… Но ты всё изменила. Вокруг тебя все демоны становятся другими, будто под заклятием. Дело ли в тебе самой, или же в этой особой силе... это не важно...
Ая, понимая её тон, покачала головой с весёлой улыбкой:
— Я по-прежнему верна своему выбору, — произнесла она деликатно, давая понять, что не откажется от прежних чувств. — Но бесконечно рада, что принц на нашей стороне. В качестве врага он был бы просто невыносим.
Этот ответ разом рассмешил Иларию — звонко, заразительно, громко, как могла смеяться только счастливая мать:
— Он всегда был невыносимым! — подтвердила она, вытирая уголки глаз. — Я поняла, что он особенный, когда в пять лет его дар вырвался наружу… Представь: грохот, горит вся комната, слуги тушат пожар, а я рвусь туда едва живая от страха. Тут прибегает мой голый мальчик — и счастья на его лице больше, чем страха у меня! Весь в копоти, но в диком восторге от пламени вырывающемся у него изо рта!
— Какой кошмар, — рассмеялась Ая, воображая всю ту сцену, будто ожившую сказку наяву.
Смех отзвучал, и разговор увёл их в прошлое, которое становилось всё ближе и открытее.
— Гибель родителей Кайсуна стала ударом и для меня с Ронаном. Но, странным образом, я была рада, что в нашем дворце появился ещё один ребёнок, и для Рюджина началась новая жизнь. С Кайсуном они были, как братья — оба с необычными способностями, они разрушали тренировочные залы до основания, мерясь своими силами… — в голосе императрицы звучала уже не грусть, а светлая ностальгия. — Мать Кайсуна была троюродной сестрой Ронана. Пусть и дальней, но он был частью нашей семьи. Поэтому мы не отдали мальчика сторонним родственникам, а взяли его под своё покровительство.
Ая слушала, затаив дыхание. Её глаза потеплели от волнения, в душе отзывались эхом трагедии и радости, сплетённые в общий многоголосый хор дворца. История, о которой Илария повествовала с простотой матери, казалась древней легендой — но так живо касалась каждого их нового дня.
— Я рада, что в вас соединились редкая смелость и душевная тонкость… — Илария с нежной благодарностью протянула руки и коснулась ладони Аи. — Ты стала не только надеждой Кайсуна, но и частью нашей семьи. Я бы, конечно, мечтала однажды наречь тебя женой моего сына… но во всём важна искренность. Я уважаю твой выбор. Не позволю никому вмешиваться в него — даже себе.
Эти слова были дороже любой клятвы. Ая посмотрела в глаза женщине, от которой исходил весь свет дворца, и тихо наклонилась в знак благодарности. В этот миг между ними возник невидимый мост доверия — редкая тихая гавань среди бесконечных бурь, штормов и выпавших на долю судьбы испытаний. Этим вечером их дружбу уже не могли поколебать ни интриги, ни страхи, ни громкие сплетни: на этом кусочке света в сердце угрюмых чертогов было место только живой, искренней теплоте.
***
Спустя какое-то время Ая получила неожиданное приглашение в личные покои принцессы Селесты на чай. После суда над Кайсуном многое в стенах дворца подверглось изменениям. Личную служанку, которую выставили виновной в клевете, сослали из дворца — для прислуги — это было страшнее смерти: позор для семьи и родного города. Селеста же была наказана императором, ей строго запретили покидать свой дворец и встречаться с Кайсуном. Теперь её единственным заданием было переписывание старых учебных трактатов и трудов. Ая почувствовала в её приглашении некую подозрительность, но всё же приняла его.
Покои принцессы Селесты были пронизаны изысканностью и холодом. Мороз этот шёл не только от первых ночных снегопадов за окнами, но и от самой хозяйки комнаты. Стены, казалось, вобрали все переживания, недовольства и обиды, что за последние недели наполняли эти покои шёпотом непрошеных слёз и сплетен. Здесь не было того душевного уюта, что Ая недавно ощущала рядом с императрицей, а, напротив, царила другая атмосфера: сдержанная, напряжённая, будто в воздухе вот-вот должна была вспыхнуть драгоценная, но опасная искра.
Ая вошла уверенной походкой, прекрасно ощущая вибрацию недовольства, исходящую от Селесты. Принцесса сидела у чайного столика, спина прямая, каждая складка платья выдавала её внутреннюю жёсткость. Глаза упрямо блестели — в них плескалась ревность, досада и уязвлённое достоинство её не только как принцессы, но и как девушки. Но в её позе всё равно была гордость, за которую та отчаянно держалась из последних сил. Ая учтиво поприветствовала принцессу, и та пригласила её к чаю.
— Я рада, что ты всё же пришла, — ледяной тон принцессы пытался не выдать её истинные чувства, но голос всё же дрожал едва заметно. — Пусть нас и нельзя назвать подругами, но обстановка во дворце… всё же не должна располагать к одиночеству и размолвкам. Как ты знаешь, сейчас мне запрещено покидать эти стены, поэтому я хотела расспросить тебя о делах, творящихся снаружи.
— Одного только не могу понять, — с лёгкой, игривой улыбкой начала Ая, поставив чашку на изысканный сервиз, — почему ваш выбор пал именно на меня? Уверена, ваши подданные носят вам новости, как чай — с утра до вечера.
— Этот чай разбавлен слухами о тебе больше, чем листьями, — отрезала Селеста, с нервным вдохом. — Отец и Рюджин обходят меня стороной, матушка всё больше занята твоим обществом, а Айрану и вовсе нет дела до дворцовых разбирательств. Саймона ведь тоже сослали в командировку по заставам. Вот и получается, что кроме тебя, мне больше не с кем сплести толком и двух слов.
В её голосе прозвучала не только злость, но и глухое отчаяние одинокого и гордого сердца, оказавшегося в ловушке. Ая мысленно отметила эту слабину и даже посочувствовала ей, всё же продолжая остро ощущать свою власть в этой ситуации.
— Не кажется ли вам, что вы сами стали тому виной? — прозвучал вопрос Аи мягко, но с укором, припомнив ей скандал, что дворцу пришлось пережить по вине принцессы.
Селеста вздрогнула, щёки порозовели от стыда и злобы:
— Как будто мне этого не хватало в наказание! — вспыхнула она, сжимая чашку так, что задрожали тонкие пальцы. — Если бы не ты, не сидела бы я здесь одна! Так что, будь добра, теперь развлекать меня, раз влезла в мою жизнь!
Её слова звучали не как просьба — как вызов: в каждом взгляде плескалась ревность, а губы едва заметно дрожали. Она смотрела на Аю, как на ту, кто совершенно незаслуженно отняла у неё единственную страсть, единственный шанс быть любимой, влиятельной и нужной. Ая, напротив, оставалась спокойной — в её глазах светилась выдержка девушки, слишком много раз пережившей подобные сцены. Она наклонилась вперёд, взгляд её стал пронзительным, почти вызывающим:
— Может, поговорим откровенно, Ваше Высочество? — уже без лукавства спросила она. — Я знаю, как сильно вас терзают чувства к Кайсуну… Поэтому скажу прямо: вы не получите его, что бы ни задумали. Все ваши уловки — прозрачны для меня, как лужа, я всегда буду на два шага впереди вас. Оставьте свои игры и перестаньте жить в плену несбыточных ожиданий.
Эти жестокие слова будто обрушились на принцессу тяжёлым дождём. Щёки Селесты вспыхнули, она впилась в Аю взглядом, в котором бушевали слёзы обиды и злость:
— Ты смеешь указывать мне?! — почти завизжала она, теряя последние остатки королевского достоинства. — В следующий раз...
— В следующий раз я не буду столь милосердна, — спокойно перебила её Ая; голос стал мягче, но от этого атмофера только наколилась. — Вы и сейчас так легко отделались лишь благодаря вашему отцу и брату. Ещё одна попытка опорочить Кайсуна — и вам придётся отвечать за свои поступки самостоятельно.
Селеста опустила взгляд, губы заходили, кожа заледенела. Она чувственно понимала — вот она, потеря контроля, уступка, унижение, которого она и боялась, и ждала с той горькой страстью, что сочится из обиженной любви. Всё, что она могла возразить, было проглочено внутренней борьбой.
— Кроме того, — уже тише добавила Ая, — Кайсун честно признался вам, что не разделяет ваших нежных чувств. Боль от этого пронзила бы любого, даже такого упрямого демона, как вы. Но по непонятной мне причине вы всё ещё продолжаете цепляться за одержимость к этому мужчине...
Слёзы заблестели в глазах Селесты, она отвернулась, не желая показывать свою слабость. Её дыхание сбилось, вокруг лица вспыхнула алая лента стыда. На миг тишина стала невыносимо тяжёлой, как после страшного приговора. Селеста сидела как птица с перебитыми крыльями — упрямая, сильная, но окончательно загнанная в клетку, частью которой оказалась в прямом и переносном смысле.
Воспоминания Селесты:
Вечер стелился по дворцовым садам тонким синим маревом, холодный воздух проникал даже в роскошные покои принцессы, туманя окна и играя огоньками на драгоценных шторах. Всё вокруг было полным ожидания и тревожной надежды: горели свечи, на столе дымилась заботливо выбранная еда, серебро отражало мерцающие отблески — словно в этих приготовлениях Селеста пыталась спрятать всю тайную тоску долгих одиночных вечеров. Когда Кайсун вошёл, её сердце вырвалось вперёд, она, позабыв о гордости, бросилась ему на шею, сгребая в объятие всё, по чему так долго скучала.
— Наконец-то! Проходи, садись, я велела приготовить горячий ужин. Ты ведь наверняка устал, после стольких неожиданно обрушившихся на тебя дел...
Она говорила взахлёб, энергично, весело, почти истерично. В каждом её слове и жесте сквозили восторг и глубокое облегчение. Селеста хлопотала возле Кайсуна, подливая чай и наполняя тарелку, она бросала взволнованные взгляды — и всё так, будто хоть секунда молчания могла разорвать вновь возникшую между ними невидимую связь. Принцесса абсолютно не скрывала от него своей тоски: рассказывала, как новость о его исчезновении разбило ей сердце, как горевала она всё это время, как ругалась с отцом, когда тот пытался навязать ей женихов... Весь её жар, вся эта неуклюжая, почти детская радость были слишком искренни: долгие месяцы изоляции, тревоги, мольбы и ревности вылились в слова, звучащие слишком звонко и слишком жалобно в тишине, которую хранил за столом Кайсун. Он слушал её, не перебивая — взгляд его оставался ясным, но отрешённым, в нём не отражалось ни смущения, ни радости, ни укора.
Когда трапеза закончилась и пауза повисла между ними, не находя себе места среди суеты, Кайсун, наконец, заговорил. Его голос был ровным, чуть ниже обычного, с примесью мягкой строгости — как у мужчины, который решил быть честным с девушкой несмотря на ту боль, что вот-вот должна была обрушиться на её хрупкие плечи:
— Я выполнил вашу просьбу, принцесса Селеста. Вы позвали — и я пришёл. Однако… — Кайсун выдержал тяжёлую паузу; не глядя на её лицо, он будто подбирал самые осторожные слова из уважения к прошлому и её детским мечтам. — Я пришёл не из-за вас. А потому, что мне тоже есть, что вам сказать.
Селеста растерянно застыла, цепляясь за воздушные воспоминания и недавний уют. Сердце её сжалось, в груди зарябило тревогой — что-то в голосе и взгляде Кайсуна было совсем не тем, чего она так трепетно ждала.
Он продолжил, уже жёстче, не скрывая ни усталости, ни сожаления:
— Я пришёл сказать, что это был последний раз, когда я потакаю вашим прихотям, — тон его был обнажённо честным, строгим до рези. — Вы больше не ребёнок, потому должны понимать, что всё это время нас с вами связывали лишь родственные чувства, а вовсе не любовные. Я не испытываю к вам той нежности, что вы ко мне… и никогда не смотрел на вас, как на женщину. Вы всегда были и останетесь для меня младшей сестрой, принцесса Селеста.
Тишина между ними стала невыносимо тяжёлой, давящей и хрупкой. Девушка сидела, побелев, в её глазах застыли неподвижные огни свечей, отражение которых теперь рябило в солёной влаге. Она всматривалась в словно незнакомого мужчину перед ней, пытаясь понять, может ли быть, это злым розыгрышем или непонятной шуткой. Но выражение лица Кайсуна было неотвратимо твёрдым.
— Как… как ты можешь… — её голос сорвался на шёпот. Она цеплялась за стол так, что её пальцы побелели — в них дрожали все её мечты, надежды и тысячи ночей, когда она рисовала в воображении совершенно иной исход их долгожданной встречи. — Это… это неправда… Ты должен понять, Кайсун, я ведь любила тебя всю свою жизнь! Я всегда была рядом, я ждала, когда ты вернёшься! Разве ты не видишь?..
Но его взгляд оставался непоколебим. Он медленно покачал головой, и это стало самым суровым приговором для сердца дочери императора. Внутри Селесты поднялась волна боли и отчаяния, протест и слёзы, которые она боялась показать, наконец, вырвались наружу:
— Нет! У тебя не может быть… никого другого! Я ждала тебя — годы ждала! Я бы стерпела всё, только бы быть рядом! Я смогла бы сделать тебя счастливым…
В её голосе дрожал страх — страх потерять всё, страх оказаться забытой и ненужной. Вся её гордость, сила и ранняя уверенность растаяли, превратившись в это беспомощное, загнанное отчаяние, не отпускающее ни её, ни этот вечер. Она была готова смириться с тем, что её любовь так и окажется невзаимной, но совершенно отказывалась верить в то, что её детской мечте о замужестве с ним так и не суждено было сбыться. Дыхание Селесты и её отрывистые всхлипы ещё долго висели эхом в этих стенах, напоминающим о том, как больно иногда рушатся мечты, и как трудно вновь научиться жить в пустой клетке своих чувств.
Наши дни:Ая чуть опустила глаза, позволив себе каплю сочувствия, однако, прекрасно понимая, что такие разговоры нужны не только для истины — иногда они открывают путь к настоящему взрослению и исцелению. И сейчас в этом зале столкнулись две женские судьбы, каждая со своей болью, стоявшей на пороге новых, неизбежных перемен в своей жизни. Атмосфера покоев Селесты тяжело менялась на глазах. То, что начиналось, как сдержанная дуэль двух гордых девушек, постепенно превращалось в эмоциональное сражение, в котором одна теряла опору, а другая искала, что бы оставить после себя — правду или послевкусие боли.
Селеста словно сникла за чайным столом. Вглядываясь в блестящую поверхность фарфора, она пыталась скрыть дрожащие пальцы и отчаянные слёзы, что уже выступали из-под ресниц. Её плечи были напряжены, дыхание сбивалось, будто она могла случайно раздавить пронзившее сердце силой злости.
— Скажу это не как соперница, а из искреннего сочувствуя, — начала Ая, голос её был ровным, но проникновенным, тая между стен, — нельзя быть настолько зависимой от чувств к определённому демону. Любовь — это работа над принятием всей правды, включая чужие шрамы и слабости… Мы любим не идеал и не отражение себя, а совершенно постороннее существо с его внутренними бурями и срывами. Ваша любовь, Селеста, — всего лишь жажда обладания, эгоизм. Вы в этом очень схожа со своим братом Саймоном.
Принцесса зарылась взглядом в стол, губы дрожали, но она не могла сдержать крик боли:
— Ты ничего обо мне не знаешь! Не тебе говорить, как мне жить! — срывающийся голос выдавал отчаяние. В глазах плескалось бессилие.
Ая не гневалась, не ставила себя выше, но продолжала извергать поток мыслей дальше:
— Я говорю только то, что вижу. Для вас Кайсун — первая любовь, та яркая мечта, в которую вы верили всю свою жизнь. Он единственный мог говорить с вами на равных, проявлял остроумие и таланты с малых лет. Я понимаю, за что вы его полюбили: смелый лидер, блистательный друг семьи, а теперь ещё и прославленный герой. За его поступками легко не заметить ту тьму, которую он ежедневно побеждает в себе, чтобы остаться тем самым Кайсуном, которого вы так боготворите. Но вы… — Ая посмотрела в глаза принцессе, в голосе звучала сдержанная боль и сожаление, — ни разу ведь даже не поинтересовались тем, как эти десять лет ада, одиночества и тьмы изменили его жизнь, вы не заметили то, что он перенёс из мира мороков в своём сердце...
— Э-это не так… — жалко попыталась возразить Селеста, и слёзы предательски потекли по её щекам.
Ая не отпускала:
— Вы привыкли получать желаемое любой ценой. Чувства других? Их голос для вас — тишина на фоне собственных проблем и желаний. А всё, что вы хотите сказать в ответ, лишь оправдания, выстраивающие только новые стены между вами и настоящей любовью.
Эти слова, отточенные болью и жизненным опытом, впились в сердце Селесты, заставив её опустить голову и сжать кулаки почти до боли. В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, наполненная давящей эмпатией и осознанием собственной незначительности на фоне огромных чувств. Ая наблюдала за ней пристальным, но не злым взглядом — в этот момент она, действительно, испытывала жалость к своей собеседнице. Странная гордость мигнула в её душе: она осталась честной, хоть её правда и стала для этих стен хуже яда.
Допив свой чай до последней тёмной капли, Ая аккуратно, медленно поднялась, молча собрала полы платья — и склонила голову:
— Я надеюсь, ваши раны когда-нибудь заживут, — тихо прошептала она с печалью в голосе. — Мне жаль, что пришлось стать злодейкой в вашей судьбе.
Селеста не подняла глаз. Она осталась одна, в ручьях собственных слёз, бессильная и обиженная на весь мир, но впервые ощутившая истинную тяжесть своих чувств и поступков. Ая спокойная и уверенная вышла из комнаты, оставив за собой раскат тяжёлого молчания. В этих покоях долго ещё будет витать горечь разбитых иллюзий и боль первой настоящей потери, однако, она была рада, что, наконец, смогла откровенно поговорить с принцессой об этом.