Тем временем Ксавье уже стоял у окна. У того самого приоткрытого окна, что явно служило входом, хотя рядом была вполне исправная дверь.
Упавшая штора тихо колыхалась волнами на его широких плечах.
В этот час по улицам вряд ли ходило много людей, но стоило кому-нибудь заметить его у окна её комнаты и донести отцу — и была бы беда.
— Иди сюда. Немедленно, Ксавье.
— Воздух хороший. И дождя нет.
Долорес подошла разгневанным шагом и дёрнула штору.
— Я не собираюсь из-за тебя создавать проблемы. Больше…
— Я обещал. Тем, снаружи.
Долорес замерла. Снова раздвинула штору. И правда — вон там, за оградой, стояла чёрная карета.
Сомнений не было: приехал на ней Ксавье. Проблема была в тех двоих, что стояли перед ней.
Мужчина в однобортном пальто с расширяющимся книзу подолом, надменно сжимавший во рту трубку, — это был Дориан. А рядом с ним, в платье с изящным мелким кружевом, — кем бы она ни была, это, без сомнений, была Клаудия.
— …Ты.
— А что делать? Без принцессы Артуа и праздник не праздник.
Ксавье провёл рукой по затылку Долорес. От неожиданной ласки её спина чуть напряглась.
— Это я отговорил Клоди идти вместе.
Отступив на полшага, Долорес прижала пальцы ко лбу.
— Зачем ты так со мной? Что я такого сделала? У тебя вообще совесть есть?
— Хотел бы поискать — да времени нет. У Клоди график сдвинулся, завтра днём она уезжает. На меня можешь злиться сколько угодно — у меня время найдётся это вытерпеть. А у Клоди — нет. Если как следует не проводить её напоследок, она ещё обидится. А ведь она ради этого сюда приехала.
Долорес лишилась дара речи.
— …Подло.
— Я и Клоди так поступаем, потому что любим тебя.
— Нет, это ты подлый. Ты ведь врёшь?
Ксавье распахнул окно настежь и качнул свет масляной лампы. Клаудия, тонувшая в тени кареты поодаль, помахала рукой в ответ.
— Давай для начала выйдем и спокойно всё обсудим.
Когда она встретила его впервые, она и подумать не могла, что тот мальчик вырастет в такого молодого человека.
***
Распахнутая настежь новая дверь стучала в груди Долорес.
Это была дрожь, которой не подобрать имени.
«Это было действительно потрясающе.»
По дороге домой вместе с госпожой Маргарит. Долорес без конца повторяла один и тот же вопрос. О семье Брансен, о мальчике, чьё имя она впервые там для себя запечатлела.
— Вот как, музыкальный вундеркинд из Брансенов и правда был великолепен. Ксавье — этот ребёнок уже довольно известен в музыкальных кругах. Я впервые слышала его игру, но……. Говорили, что с недавних пор его опекает госпожа Лу.
— Ксавье.
— Да. Имя этого ребёнка — Ксавье.
— Ксавье Брансен.
Долорес, не сбиваясь с шага, лишь опустила взгляд долу.
На белом снегу, накопившемся за ночь и никого не интересовавшем, она выводила имя — Брансен. Брансен, снова Брансен.
«Расскажите ещё. Ещё.»
После настойчивых расспросов Долорес узнала, что Брансены — капиталисты, владеющие огромной ткацкой фабрикой под названием «Дюран де Мортон».
В этот раз они приехали в Акине с намерением расширить дело на обработку и починку тканей. Известные люди из большого города Ранже.
А ещё госпожа Маргарит рассказала, что Завье Брансен — второй из трёх братьев, уже побеждал на многих конкурсах и состязаниях, и что его неоднократно звали в Гаврскую высшую академию музыки и танца.
— И он не поехал?
— Полагаю, он туда поступил…Кто знает…Может, сейчас просто каникулы. Наверняка есть другие обстоятельства.
В момент, когда она услышала ответ, — как бы это сказать, — внутри Долорес поднялось двойственное чувство.
Это был странный опыт.
То, что тот мальчик досрочно поступит в великую академию музыки и танца, — само собой разумелось. Но в том самом «само собой» и крылась смутная тоска оттого, что ей такое недоступно.
Гаврская высшая академия музыки и танца не могла стать даже её целью. Отец ни за что бы не позволил, да и плата за обучение была астрономической.
«В одном со мной возрасте — и уже Гаврская высшая академия музыки и танца. Даже не верится.»
Долорес старалась говорить как можно беззаботнее, но голос её терял силу и угасал.
— …Вот что такое талант, да? Талант…Как же хорошо.
— Если и ты будешь стараться чуть больше, кто знает. У тебя тоже достаточно таланта. Правда, для начала придётся как следует уговорить твоих отца и мать…
Долорес вместо ответа чуть склонила голову. Посмотрела на старые туфли, хрустящие по снегу.
С каждым новым шагом, прибавлявшимся к цепочке следов, неведомая тоскливая тяжесть становилась всё отчётливее.
— Если ты так постараешься и поступишь в Гавр, возможно, снова там его встретишь.
В тот миг Долорес с полутакта запозданием вскинула голову и схватилась за обе щеки.
«Вовсе нет.»
«Да, конечно.»
«Правда же!»
Госпожа Маргарит тихо сглотнула смешок.
Смущённо мявшаяся Долорес спросила:
— …Госпожа, откуда вы так хорошо знаете всё о Брансенах?
— …У меня там связи. В Ранже.
—Связи?
— Среди знаменитых ранжеских концертных залов есть один под названием Сен-Жермен — он принадлежит семье Брансен. Они им фактически управляют. Когда-то я там выступала несколько раз. Это были люди, уважавшие души артистов, как Каронга. Конечно, и придирчивости у них хватало, но придирчивость — большинство покровителей носят её как добродобродетель.
— Сен-Жермен? Кажется, я слышала.
— Наверняка слышала.
— Это ведь огромная сцена? Вы там выступали? Госпожа, вы потрясающая.
Госпожа Маргарит на миг умолкла. А затем, глядя прямо перед собой, продолжила.
— Ничего потрясающего. Долорес, то, где ты выступаешь, и правда становится твоей биографией, но жизнь — это не только оно. Пока ты не поймёшь, о чём я…
Как и говорила госпожа, остального она толком уже не расслышала.
Игра мальчика на скрипке переполняла её грудь, шедшую по снежной дороге, — и в ту зиму она не чувствовала холода.
В тот день воспоминание о салоне акинской знати, куда она попала случайно, так и осталось просто воспоминанием.
Казалось, ничего не изменилось.
Долорес по-прежнему днём ходила в приходскую школу, а по понедельникам и средам неизменно, тайком от отца, повторяла свой обычный путь — в дом госпожи Маргарит.
Снег выпадал ещё несколько раз, ветер становился всё пронзительнее, но и это было терпимо.
И всё же кое-что изменилось.
Долорес изменилась.
Её чувство к танцу стало немного искреннее.
Она старалась держаться на пуантах дольше, чем прежде, и повторяла движения хотя бы ещё один раз; и даже после того, как музыка заканчивалась, мысленно прокручивала и повторяла хореографию.
Она, конечно, не была гением, как тот мальчик, но хотела старанием суметь растрогать хоть кого-нибудь.
В голове звучит тихое эхо — «Écho silencieux», третья часть Ваnie.
Отдаёшься далёкой музыке.
Мягко сгибаешь колени — плие, — покачиваешь руками, как лебедь, — пор-де-бра. Встаёшь на пуанты, переносишь вес — вперёд, вперёд. Два оборота, широко раскинув руки, лёгкий прыжок — и поднимаешь взгляд.
Утанцовываясь до пота, Долорес порой воображала мальчика, стоящего где-то в той недосягаемой дали.
Он молча играет для неё на скрипке.
Как тихое эхо — повторяется, повторяется, повторяется.
Вторая случайность пришла месяц спустя, без предупреждения, словно дьявол на перекрёстке.
Акине был городом, расположившимся там, где сливаются два небольших потока.
Канал, пересекающий центр города, славился своей красотой, а на площади с фонтаном, где эти воды сходятся воедино, каждый год устраивали праздник под названием «Поющий родник».
Вся Беллоф бурлила днём святого Филиппа.
Днём — небольшой праздник в честь святого Филиппа, а с ранних сумерек и до глубокой ночи — ночной фестиваль искусств.
Жители Акине играли музыку, читали стихи, а порой и вовсе без причины брались за руки и пускались в пляс.
В первый год, когда Долорес приехала в Акине, она как-то раз видела эту картину издалека. Именно что издалека.
Причина тому — очевидная и неинтересная. Её отец был человеком, который ни за что не потерпел бы, чтобы она водилась с простолюдинами.