Новый день — новый я

«В одиночестве ночных улиц мысли, будто стеснявшиеся дневного света, выходят на прогулку, обретая ясность и форму».

Такого мнения придерживался Георг, вновь и вновь спрашивая себя, зачем он вообще выходит гулять ночью, когда город спит и не требует от него никаких решений. В такие часы даже привычные маршруты казались чужими, словно он шёл не по знакомым улицам, а по краю собственных воспоминаний.

Ему было восемнадцать. Крепкое телосложение, высокий рост и внешность, в которой не было ничего броского, но при этом ощущалось нечто цепляющее, ускользающее от первого взгляда. Причёска самая обычная — чуть объёмные волосы, небрежно зачёсанные вправо, будто он делал это наспех, не придавая значения деталям. Он был из тех людей, на которых смотришь и не можешь сразу сказать, чем именно они выделяются, но взгляд всё равно задерживается, словно подсознание отмечает что-то важное.

Одет он был странно, даже эклектично: стёганый кардиган поверх хлопковой рубашки с длинным рукавом, технические брюки и высокие кожаные ботинки. Словно он одновременно собирался и на прогулку, и в поход, и на встречу с чем-то из прошлого, к чему так и не был готов.

Серые стены многоэтажек, немного угнетающие своей однотонностью, придавали происходящему особую атмосферу. Они тянулись вдоль улиц, одинаковые и безликие, будто наблюдали за каждым шагом. Всё-таки иногда полезно выходить из дома. Можно увидеть звёздное небо — не раздавленное светом мегаполисов, не задушенное рекламой и неоном. Первый снег уже покрывал маленький городок Георга, ложась на асфальт тонким, почти нерешительным слоем. Кто-то называл это место захолустьем, но он с этим не соглашался. Иногда тишина — лучший собеседник, особенно когда больше поговорить не с кем.

— Вот бы сейчас захавать пахлавы, — сказал мужчина в нескольких шагах от Георга.

— Да-а, когда мы с женой были в Турции, она от неё оторваться не могла, — отозвался другой, причмокнув, будто слизывая с губ воображаемую сладость. — Но я её не виню. Я и сам тогда умял немало порций.

Такие случайные диалоги немного нарушали атмосферу глубокой ночной тишины, но Георга это не раздражало. Напротив, они казались напоминанием о том, что мир всё ещё живёт своей обычной жизнью, с одной стороны скучной, но в тоже время невероятно насыщенной на различные мелочи. Кто он такой, чтобы злиться на людей из-за такого пустяка?

У него всё было впереди. Неделю назад ему исполнилось восемнадцать, и он наконец съехал из детского дома, где, если память не изменяла, провёл двенадцать лет своей жизни.

— Если не раньше... — пробормотал он себе под нос, не будучи до конца уверенным в собственных воспоминаниях.

Он почти ничего не помнил о той туманной поре, что предшествовала его шестилетию. Память обрывалась внезапно, словно край острой бритвы полоснул по самой нити его существования, оставив лишь кровоточащую пустоту.

Где его семья? Этот вопрос годами висел в воздухе, словно едкий дым, который невозможно развеять. Живы ли они до сих пор? Возможно, да. А возможно, они давно превратились в ту самую тишину, которая так часто пугала его по ночам. Но какая, к чёрту, теперь разница? Они отринули его, выбросили, как ненужный хлам, на самом пороге сознательной жизни, когда мир только-только обретал свои первые ясные и понятные очертания.

Почему он оказался один? Этот вопрос был самым болезненным, самым невыносимым. Он стал его тенью, его проклятием. Георг бормотал его в бреду, когда лихорадка сжимала горло, шептал над пустой тарелкой во время скудных трапез и видел его в каждом кошмаре, преследовавшем его в часы короткого сна. Проклятое «почему?» впилось в разум ядовитым шипом; оно не давало покоя, пульсируя в висках вместе с гулкой, тяжёлой кровью.

Когда ему исполнилось семь, нотариус объявил решение о наследовании квартиры, в которой Георг когда-то жил. Всё это время за ней присматривали опекуны из детского дома «Прекрасный островок». И именно там он встретил Елену Васильевну. Удивительно молодая для воспитательницы, она стала ему кем-то вроде матери — той самой, которой у него никогда не было и о которой он смутно догадывался лишь по чужим рассказам. В те годы, проведённые в этом злосчастном месте, Елена была его единственным лучиком тепла. Георг до сих пор бережёт эти воспоминания, как редкие крупицы истинного счастья, освещающие его жизнь.

Потенциальные опекуны... Стоило им взглянуть на Георга, как они тут же менялись в лице — будто перед ними был не ребёнок, а нечто сломанное, чей внутренний холод пугал их сильнее любой агрессии. Он так и не понял, что именно вызывало эту реакцию снова и снова. Ровесники придерживались того же мнения: поначалу они боялись его как огня, но позже, осознав, что он не представляет явной угрозы, сменили страх на колючую издёвку. Они издевались над его тщетными попытками отыскать родню. Что это было — горькая зависть или желание самоутвердиться за счёт его отчаяния? Он не знал.

Он остановился у подъезда, сжимая телефон так крепко, словно тот был единственной опорой, не дающей ему раствориться в темноте. Несколько секунд Георг просто смотрел в чёрный зев входа, не решаясь сделать шаг.

— Улица Пушкина, дом тридцать три... Я на месте, — пробормотал он, обращаясь скорее к глухой тишине, чем к кому-то, кто мог бы его услышать.

Поднимаясь по лестнице, он вспоминал. Множество раз прокручивал этот решающий момент в голове, но так ни разу и не решился открыть дверь. Попытка разума спасти его от того, к чему он не был готов? Кто знает. Стены, выкрашенные в густой болотный цвет, были испещрены надписями. Читать их не было смысла: изначальная задумка давно канула в Лету.

Третий этаж. Тот, что ему нужен.

Он подошёл к двери и, выдохнув всей грудью, провернул ключ на два оборота. Два резких и одновременно притуплённых щелчка послышалось с замочной скважины.

Дверь поддалась не сразу, будто неохотно впуская его внутрь. Советский ремонт, точнее — само его отсутствие. Даже пыль, казалось, ушла, не дождавшись хозяина, и оставила после себя лишь звонкую пустоту.

Он устало выдохнул, бросив взгляд в сторону кухни. Ну что ж... может, хоть что-то осталось в холодильнике?

Пальцы коснулись дверцы. Внутри — стерильная пустота, идеально подходящая под выражение «мышь повесилась». Усмехнувшись уголком губ, он не почувствовал ни удивления, ни разочарования. Всё было ожидаемо. Ладно... хотя бы высплюсь.

Усталость накрыла его мгновенно. Тело словно ждало этого момента много лет, терпеливо откладывая жизнь на потом. Оставив телефон на тумбе и сцепив руки в замок, он с шумом рухнул на постель. Вверх поднялось облако пыли, но это было уже не важно — сон был сильнее.

И уже на грани забытья в голове раздался голос.

Невозможно было понять, мужской он или женский — спокойный, леденяще холодный, абсолютно лишённый эмоций. Слова лились на незнакомом языке, но одна фраза пробилась сквозь гул в ушах, словно была адресована именно ему:

— Он подходит...

«Новый день — новый я».

Фраза, которую обычно произносят с иронией, сегодня идеально описывала ситуацию.

Он резко распахнул глаза, сердце болезненно дёрнулось в груди.

— Стоп... где я?.. — С непонимаем

Сначала пришёл не образ, а звук.

Крики чаек над морем. Глухие удары молота по металлу. Торг, спор, скрип повозок, крики рабочих, сливающиеся в единый гул.

— Элла де муро, фонето! — сердито рявкнул один из них.

— Ла де нот фонето! Де пигэнэ сто карави! — оправдывался другой.

Он нахмурился, пытаясь уловить смысл услышанного, и почти беззвучно прошептал:

— Что они вообще несут?..

В голове вдруг раздался резкий, пронзительный звон — словно что-то щёлкнуло внутри сознания, вставая на своё место.

— Пигэнэ фур... Ладно, неси оливки на корабль. И смотри, ещё раз так облажаешься — найду другого подмастерья.

— Пусть благословит вас Анастрофей! Я уже одной ногой там!

Георг замер.

Секунду назад это был бессмысленный набор звуков. Теперь — осмысленная речь, будто он знал этот язык всю жизнь и просто забыл о нём.

Его дыхание сбилось, взгляд метался из стороны в сторону.

— Где я, чёрт побери?..

Перед ним раскинулось море. Бескрайнее, глубокое, живое. На горизонте — скалы, похожие на спины древних чудовищ, навсегда застывших в попытке вынырнуть. Волны лизали их скользкие бока, а водоросли колыхались в зеленовато-бурой глубине, словно шерсть.

Порт лежал на изгибе залива, как полумесяц, вырезанный из синего покрова моря. Это был не просто причал — это было произведение искусства. Канаты натягивались под тяжестью судов, мачты скрипели, будто старые деревья на ветру, рабочие сновали между кораблями, выкрикивая приказы и ругаясь между собой.

В воздухе витали запахи вина и соли, древесной смолы и гниющих водорослей, пота, крови и пряностей. Сладкое смешивалось с тухлым, и от этого запаха першило в горле, будто сам город дышал чем-то больным.

Город поднимался выше порта. Арки, будто вытканные из огня и камня, нависали над улицами, отбрасывая длинные тени, похожие на рёбра огромного скелета. Их строили не из грубых валунов, а из плинфы — тонких, плоских кирпичей цвета терракоты, обожжённых до розовато-медного оттенка.

В самом центре возвышался Пантеон.

Не просто здание — сердце города. Казалось, все улицы, даже самые тёмные и забытые, незаметно тянулись к нему, словно подчиняясь невидимому притяжению.

И чем ближе к центру, тем резче ощущался контраст.

У подножия арок копошились нищие. Иссохшие тела, грязная кожа, потухшие глаза. Они цеплялись за прохожих, падали на колени, протягивали руки.

— Смилуйся надо мной, Господи... — прохрипел один из них, хватаясь за подол чужого плаща. — Прошу вас, дайте хоть кусочек хлеба. Моя семья бедствует...

Горожанин остановился, окинул его взглядом, полным брезгливого отвращения, цокнул языком и, не сказав ни слова, пошёл дальше, будто перед ним была пустота.

А всего через одну улицу начиналась другая жизнь — кричащее воплощение социального неравенства.

Здесь люди выходили из домов в чистых одеждах, смеялись и пили вино на балконах. Они обсуждали торговлю и богов, не замечая, что совсем рядом, под их голосами и шагами, кто-то умирает от голода.

И тогда Георгу показалось, что этот городской водоворот выстроен не из камня, а из живых людей.

И что каждого в этом городе он рано или поздно затянет — просто на разную глубину.

Этот город назывался Кандара.

Он попытался ущипнуть себя, потом наотмашь ударил по щеке и, не удержавшись, рухнул на колени. В его взгляде застыл первобытный ужас, смешанный с оцепенением. Руки дрожали — мелкая, неунимающаяся дрожь пробивала всё тело, от кончиков пальцев до самых плеч. Сердце колотилось в бешеном, рваном ритме, с такой неистовой силой ударяясь о диафрагму, будто та была единственным барьером, не дающим ему вылететь из груди. Оно металось, как загнанный зверь, готовый расшибиться насмерть, лишь бы вырваться из тесной клетки ребер.

— Это не сон... — едва слышно прошептал он, и собственный голос показался ему сухим шелестом палой листвы. — И не бред.

Каждое слово давалось с трудом, с боем проталкиваясь сквозь онемевшую гортань. Он медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, поднял глаза, и реальность обрушилась на него всей своей неоспоримой, пугающей мощью. Пейзаж перед ним не имел ничего общего с привычными стенами квартиры или серыми улицами, которые он знал всю жизнь.

— Я в другом мире... — осознание этой мысли обожгло его изнутри ледяным холодом.

Но тут пришло осознание, от которого по телу разлилось забытое тепло: что, если это его тот самый, пусть и малый, но настоящий новый шанс? Шанс наконец-то не быть брошенным, а быть нужным. Это чувство сложно описать, оно заставляет сердце биться чаще и легче.

Представьте, что к вам вечно предвзято относятся — в школе, на работе, везде. И тут вы попадаете туда, где про вас не знают абсолютно ничего. Никто не судит о ваших прошлых ошибках или о той горькой клевете, что могла быть навешана на вас когда-то. Вы здесь — никто, и в этом ваше величайшее счастье. Истинная свобода. Чистый вдох.

— Пожалуй, теперь это начало моей новой, незабываемой жизни! — расправив плечи, выкрикнул Георг.