На душе у деда скребли кошки. Хорьки некогда спасли весь наш род: не будь их, мне и до сего дня не дожить, тут не то что перед карой испытаний, от голода бы сгинул. Но ведь и эти братья росли у него на глазах, малышами крутились вокруг, «дядьками» его звали. И пусть те пятеро побили его сына, драка-то была пустяковая, из-за угла не стоило из-за такого человека в могилу сводить. Им ещё вместе жить на одной улице, век нос к носу сталкиваться, не хотел дед их гибели. Оттого и метался он между двух огней, затаив обиду на хорьков: больно круто они расправились. Пятый брат всего-то пощёчину мне отвесил – вина за ним водилась, но не смертная же.
Вышло так, что дух поменялся с ним жизнями, да ещё и над телом надругался, продолжая бесноваться.
Впрочем, если подумать, второй брат сам помножил на ноль тушку зверя, так что получилось око за око.
Мёртвым – мёртвое почтение, таков старый закон. Что бы ни стряслось, человеческая жизнь для деда всегда стоила дороже звериной.
Опасаясь, как бы дед не наломал дров, бабушка Лю шепнула ему: ─ Братец У, скажи-ка этим олухам, пусть пару кур приволокут.
─ А как поест, за другое примется? – с сомнением покосился на неё дед.
─ Не твоя забота, у старухи на это свой ум, – загадочно подмигнула ему своим единственным глазом леди-медиум.
Делать нечего, дед вышел за порог и передал требование старшему. Тот сломя голову бросился к себе во двор – ловить домашнюю птицу.
Будучи посвящённой шаманкой, бабушка Лю не впервые сталкивалась с подобной напастью.
Хорьки-оборотни – создания самые диковинные из всех пяти священных кланов.
Случаи их одержимости доводилось встречать и ей, и происходили они по большей части во время поминок и бдений по усопшим. Когда родня оставалась стеречь покойника в погребальной палате, строжайше запрещалось подпускать к телу любую шерстяную живность – иначе не миновать беды, покойник поднимется.
Это так называемое поднятие мертвеца вовсе не означало превращение в безмозглого зомби; всё дело в животных, обожавших вселяться в мёртвую плоть ради вымогательства. Хорёк забирался в труп, заставляя его принимать угодную позу на гробу, и начинал выторговывать себе блага.
Коли не исполнишь его волю – усопший катается по полу, не слезая с ложа, и отделаться от такой напасти немыслимо.
В таких случаях в округе неизменно звали бабушку Лю, чтобы изгнать пришельца.
Сделать это силой было нельзя: вздумай кто, подобно деду, отвесить духу пару оплеух, хорёк не только изуродует мёртвое тело, но и живых начнёт калечить.
Потому до прихода знающей старухи родичам оставалось лишь униженно молить зверя и исполнять любые его прихоти.
В большинстве своём хорьки просили жратвы – жирной птицы, уток да дворовой живности. Получив требуемое и набив брюхо, дух убирался восвояси, а мертвец вновь безжизненно валился на одр.
Но случались и исключения. Как вот этот самый зверь: еда ему была ни к чему, цель его состояла в том, чтобы сжить со свету весь род до единого.
Тут уж требовалось мастерство шамана – вступать с нечистью в переговоры.
Торговаться с ним приходилось прямо как на базарной площади, параллельно оценивая силу противника, дабы сообразить, как с ним сладить.
А силу эту определяли похитрому – по тому, чего именно дух требует.
Питомец сильный да мудрый запрашивал вещи редкие, вроде старого женьшеня, питавшего его духовную мощь.
Тварь помельче неизменно клянчила харчи – живую птицу, а то и рыбу.
Бывали и соввсем неразумные духи, что и говорить-то толком не умели, а лишь мычали да подражали кудахтанью: «ко-ко-ко… ко-ко-ко», выпрашивая несушек. Тогда людям приходилось догадываться по знакам.
Одним словом, слабый зверь лишь с трудом описывал желаемое жестами и звуками, а уж поймут ли его – зависело от сообразительности живых.
Степень же силы хорька, вселившегося в пятого брата, бабушка Лю сходу определить не могла, а потому решила сперва уступить, выжидая удобного момента.
Сама она покровительствовала Чансяню – змею-оборотню, так что особой неприязни к хорькам не питала.
Вскоре старший вернулся, приволок за лапы пару кудахтающих птиц и отдал деду. Сам подходить к двору он боялся панически. Дед принял птицу и занёс в избу, передав в руки бабушке Лю.
Уходить он не спешил – ему до скрежета в зубах хотелось узнать, что она станет делать дальше.
А то, что последовало за этим, едва не вывернуло деду желудок.
Взяв курицу, бабушка Лю протянула её прямо сидевшему по-турецки на топчане покойнику.
─ Второй господин Хуан, вот тебе птица. Наешься досыта – уйдёшь? – бросил она тушку на постель.
─ Хе-хе… Сперва пожрём, – выдавил из себя мертвец, мертвецким хватом вцепился в бьющуюся курицу и впился зубами прямо ей в горло, живьём перегрызая трахею и жадно лакая кровь.
Стоявший рядом дед с отвращением смотрел на то, как облепленный перьями мертвец упивается свежей кровью; внутренности его скрутило от подступающей тошноты.
Дед видывал виды на полях сражений, но чтобы мертвецы пожирали живую птицу – такого ему видеть еще не доводилось.
Минута – и от первой курицы остались лишь перья.
Тогда мертвец зашарил руками по постели, нашарил вторую и сунул её в пасть.
Бабушка Лю меж тем неторопливо раскурила свою трубку. Дым пошёл коромыслом, лицо её застыло в неопределённости.
Раз эта тварь сходу потребовала жратвы и говорит человечьим языком, значит, сила её не так уж велика.
Сырно попыхивая трубкой, бабушка Лю приготовилась к удару.
Выпустив густую струю дыма, она в один прыжок оказалась перед мертвецом и густо дохнула ему прямо в лицо.
В тот же миг тяжёлый чубук трубки со всего маху опустился на голову пятого брата.
Топчан затрещал, жравший птицу мертвец дёргался в судороге, из его горла вырвался истошный, пронзительный визг.
Не теряя ни секунды, бабушка Лю выбросила руку, мёртвой хваткой вцепилась мертвецу в глотку, а её глаза снова стали мертвенно-зелёными.
─ Дерзкий хорёк Хуан Эр-е! Я здесь, не смей бесчинствовать, убирайся вон!
Голос её изменился, превратившись в звонкий голос молодой женщины.
Задыхаясь в её пальцах, труп завращал глазами и затрясся в падучей, выкрикивая тонким, визгливым голосом: ─ Не уйду… Не уйду!..
─ Не уйдёшь по-хорошему – сама вышвырну! – выкрикнула бабушка Лю, вытряхнула из чубука немного горячего пепла, обмакнула палец и принялась выводить знаки прямо на лбу покойника.