На третий год моей жизни случилась засуха. В день моего рождения взрослые из деревни ушли на заливные поля – не обошла эта участь и моих родных, оставив меня дома в полном одиночестве.
Домочадцы оставили мне пиалу со свежей куриной кровью, велев подкрепляться по мере надобности.
Хотя мне исполнилось всего три года, умом я превосходил сверстников, рос послушным и забавлялся во дворе один.
Все эти годы круг моего общения ограничивался двором: другие дети обходили меня стороной по наущению родителей, клеймивших меня уродцем. Деревня знала, что я не ем человеческой пищи, а ночные визиты зверей лишь укрепляли славу изгоя, от которого шарахаются, как от чумы.
В день рождения я, как обычно, возился во дворе один. Справляя малую нужду прямо в муравейник, я услышал детские голоса с улицы, привлекшие мое любопытство.
За три года я почти не покидал усадьбу – односельчане сторонились меня, едва завидев.
Но как же сильно мне хотелось товарища по играм! Хотя бы словом перемолвиться с кем-нибудь из ровесников.
Услышав возню за забором, я подбежал к воротам и заглянул в щель.
Перед нашей усадьбой возвышался песчаный холм – соседи завезли материалы для будущей стройки. Человек пять ребят резвились на куче песка, весело перекликаясь, отчего у меня в груди всё защемило от зависти.
В трехлетнем возрасте умом не дорос до размышлений, я просто выскочил наружу, желая присоединиться к игре.
Но едва один из мальчишек приметил меня, на его лице застыл ужас. Старший из ватаги ткнул в мою сторону пальцем и заорал: ─ Уродец идет! Кровопийца притащился! Кто с ним заговорит – тому несдобровать!─
От крика детвора брызнула во все стороны, мгновенно растворившись в переулках, и я остался стоять посреди улицы в полном одиночестве.
Приятели бежали так быстро, что побросали игрушки на куче песка. Мне стало обидно, но делать нечего – раз они ушли, поиграю сам.
Подобрав оставленные сокровища, я уселся на песке, погрузившись в занятие. В этот момент с противоположной стороны холма раздался вкрадчивый голос: ─ Давай строить замок вместе? ─
Подняв голову, я увидел пухлого мальчугана моего возраста, украшенного двумя дорожками соплей под носом, но одетого в чистую одежду.
Я улыбнулся ему: ─ Давай! Построим большой дом! ─
Все разбежались, а этот малыш остался – мы были в том возрасте, когда страх еще незнаком.
Мы уселись на песке, увлеченно возводя башни в одних распашонках.
Вскоре толстячок извлек из кармана леденец протянул мне: ─ На, сладко… ─
Сладостей я сроду не пробовал, питаясь исключительно кровью, но подарок взял, закинул в рот, хотя вкуса толком не понял.
Раз товарищ угостил меня, следовало отплатить тем же. С жующей во рту карамелькой щечкой я объявил: ─ У меня тоже есть вкусненькое! Погоди, сейчас принесу! ─
С этими словами я вприпрыжку помчался в хату и выволок оставленную родителями пиалу с куриной кровью.
Толстячок не понял, что это за снадобье, и я продемонстрировал, как надо: отхлебнул глоток, перемазав губы красным. Малыш захихикал, я подхватил его смех, и он тоже приложился к пиаре. Но стоило сделать глоток, как руки подвели, и содержимое целиком выплеснулось ему на одежду.
Мой скудный паек! Увидев пролитое добро, я чуть не заплакал от досады.
Не успел я сообразить, как исправить положение, как за спиной раздался пронзительный визг.
─ Ах ты уродец проклятый! Малолетний убийца! Моему сыну навредить вздумал! – взъяренная баба подлетела к нам, грубо схватила меня за воротник и отшвырнула прочь. Ударившись о землю, я зашлся от боли и залился горькими слезами.
Сквозь пелену слез я заметил неподалеку несколько зеленых огоньков, вперившихся в меня и в разъяренную женщину.
А та уже подхватила сынишку на руки, панически осматривая его с ног до головы. К счастью, он не пострадал, лишь испачкался кровью.
Не унимаясь, злобная баба подскочила ко мне и отвесила пару пинков: ─ Негодная тварь! Подумать только, вздумал сынка моего кровью попотчевать! Убью гаденыша! ─
Трехлетнего малыша пинок отбросил далеко на дорогу, от боли я даже плакать перестал.
К счастью, вовремя подоспел дед с мотыгой на плече. Увидев расправу над внуком, он бросился вперед, оттолкнул мегеру и рявкнул: ─ Жена Третьего, ты на каком основании внука бьешь? ─
─ Еще смеешь спрашивать! Спроси лучше этого урода, что он удумал! Кровью моего ребенка поить вздумал! Коли с ним что случится, я весь ваш род У к ответу призью! – уперев руки в боки, верещала та.
Дед поднял меня на руки, с болью глядя на заплаканное лицо.
Переведя взгляд на толстячка с красными пятнами на рубахе, старик на миг оробел – вид действительно пугал.
Мою кровь пить можно было без вредности, но чужой ребенок наверняка пострадал бы. Осознав вину, дед присмирел, принес положенные извинения и поспешил унести меня домой.
Однако неугомонная баба продолжала стоять у наших ворот, изрыгая проклятия и собирая зевак-соседей.
Находясь на руках у деда, я вновь заметил хищные зеленые огоньки, прятавшиеся в траве и наблюдавшие за склочной бабой.
─ Сяо Цзе, велено было сидеть дома смирно, куда тебя понесло? – вздохнул дед, опуская меня на лавку.
Сяо Цзе – мое домашнее промянутое имя, официальное же звучало как У Цзе. Знахарь предрек мне судьбу страстотерпца с восемнадцатью невзгодами, оттого дед и нарек меня так.
─ Играть… хотел с ними играть, он угостил конфеткой, а я ему – вкусным… – всхлипывая, оправдывался я.
Дед лишь тяжело вздохнул, не находя слов для упрека.
Детское сердце: отдать другу самое ценное казалось высшим проявлением дружбы, откуда ж взяться злому умыслу?
Родители, вернувшись с полей и узнав о происшествии, отчитали меня по первое число и настрого запретили выходить за порог.
Дома решили, что инцидент исчерпан, не подозревая, что всё лишь начиналось.
На следующее утро на задней горе обнаружили тело жены Третьего. Зрелище оказалось жутким: плоть искусана неведомым зверем, сплошные раны и язвы покрывали тело, не оставив живого места, а одна из ступней была обглодана до голых костей.
И именно эта обглоданная нога вчера пинала меня.