Вчера вечером дед обошёл всех пятерых братьев из клана У – преимущественно затем, чтобы предупредить их и велеть младшему, пятому брату, завести у себя во дворе пару дворовых псов да больших белых гусей, дабы отвадить от порога хорьков и лис. Но те пятеро оболтусов сдуру решили, будто дед заступился за моего отца и намерен свести с ними счёты, так что перепуганные братья носа из дома не казали.
Ранним утром следующего дня старший из братьев собрался навестить младшего, чтобы потолковать: не явиться ли им обоим к нам на порог да не повиниться ли перед отцом? Всё-таки в одной деревне живут, да и сами они тогда сплоховали; век ещё друг другу в глаза смотреть, нельзя же оставлять всё в таком подвешенном состоянии.
Однако, стоило старшему толкнуть незапертую дверь и заглянуть в горницу, как он с размаху брякнулся на землю от ужаса: едва створка подалась, перед его глазами предстал пятый брат, висящий под самой стропильной бакой и покачиваемый легким сквозняком.
Кончина младшего брата выглядела жутко и неестественно: язык вывалился едва ли не до груди, глаза вылезли из орбит, покрывшись густой сеткой лопнувших сосудов, а лицо сделалось багрово-синюшным.
Но пуще всего леденило кровь то, что на мёртвом лице застыло подобие улыбки – уголки губ едва заметно приподнимались.
Точь-в-точь такая же улыбка была на лице покойной жены Ма Третьего.
Стоило старшему брату бросить на это лишь один взгляд, как его едва не хватил удар; потеряв способность соображать, он бросился в деревню за людьми.
Когда сельчане сбежались в избу пятого брата, кто-то сразу обратил внимание: на балке болтается вовсе не один лишь покойник.
Рядом с ним, едва в двух шагах, покачивалась мёртвая тушка желтоватого зверька – хорька-желтопузика.
Хорёк отдал собственную жизнь, чтобы забрать жизнь пятого брата.
Увидав столь жуткую картину, деревенские оцепенели от страха; поднялся гадёж и споры, но никто так и не рискнул подойти и снять удавленника с балки.
В наших краях этих зверьков величали «Чумасянь», и крестьяне относились к подобной нечисти с суеверным трепетом, совмещавшим в себе страх и почтение.
Раз уж сам Чумасянь покарал человека, кто посмеет навлечь на себя его гнев? Того и глядишь, разделишь участь несчастного.
Услыхав о таком деле, дед прихватил бабушку Лю и отправился на место.
Стоило бабушке Лю бросить взгляд на желтопузика, висящего рядом с трупом, как лицо её мгновенно переменилось, и она сдавленно проговорила: ─ Плохо дело… Кабы беды не миновать.
Заметив, что тело покойного по-прежнему болтается под потолком, дед обвёл взглядом толпу зевак и сурово бросил:
─ Столько народу толчётся, а додуматься снять человека ума не хватило? Погодите, разве ж гоже ему так висеть?
Но сельчане по-прежнему боялись шелохнуться. Деду пришлось самому зайти в избу, притащить стул и осторожно опустить бездыханное тело. К тому моменту кто-то уже принёс циновку, и дед бережно уложил на неё окоченевшего покойника.
Тут подоспели и остальные братья. Завидев моего деда, второй из них – самый отъявленный забияка – вдруг выступил вперёд и, тыча пальцем деду в лицо, завопил:
─ Старик У, брось прикидываться добреньким! Нашего брата сгубили твои люди! Вся деревня знает, что твой сын прижил уродечное семя с тем самым выродком, которого родила твоя невестка от духа-хорька! С каких пор каждую ночь к твоему порогу таскаются стаи лис да хорьков, дары приносят? Мы-то всего-навсего поучили твоего сынка уму-разуму, неужто из-за этого надо было чумасяню сводить в могилу нашего брата?
Стоило ему это выкрикнуть, как остальные братья тут же осмелели и принялись наперебой обвинять деда.
Лицо деда помрачнело, и он в упор глянул на эту братву:
─ Ах вы, щенки бесстыжие! Воспользовались тем, что меня дома не было, сговорились и давай обижать семью старика У! Мало того что избили моего сына, так ещё подняли руку на мою невестку и внука! Родной брат у вас под потолком удавился, а вам и горя мало; я сам его снял, а вы на меня пасть разеваете! Что, удумали кулаки почесать со стариком У? Ну-ка, подойдите, попробуйте!
Говоря это, дед скосил глаза и в упор уставился на братьев тяжелым, полным убийственной ярости взглядом.
Нрав у деда от природы был крутой и властный, а когда он распалялся со зла, от него так и веяло могильным холодом. Братья мгновенно прикусили языки, не смея вымолвить больше ни слова.
Тут вперёд выступила бабушка Лю и сказала:
─ Ну всё, довольно языками трепать. Мёртвые сраму не имуть, давайте-ка сперва проводим человека в последний путь. Пятого брата погубили не люди из клана У – вы сами прогневали духов, оттого и накликали на себя беду. На этом и порешим, довольно с нас.
Все собравшиеся знали друг друга. Бабушка Лю слыла самым прославленным медиумом-чумасянь на десятки окрестных деревень и пользовалась непререкаемым авторитетом. Раз уж она отреклась от причастности клана У к этой смерти, братья больше не смели вякать.
И всё же второй брат кипел от злости. Уставившись на мёртвого хорька, всё ещё висевшего на балке, он совершил то, чего никто никак не ожидал: схватил у двери лопату и с размаху сбил труп животного на пол.
Но и после того как тушка рухнула на землю, гнев второго брата не утих. Воздев лопату, он принялся исступленно колотить по мёртвому зверьку.
Увидав это, бабушка Лю бросилась вперёд, пытаясь его остановить:
─ Нельзя глумиться над духом! Вы уже накликали беду, а так и вовсе навлечёте на себя смертный грех!
Однако озверевший второй брат не желал ничего слушать. Размахивая лопатой и нанося удар за ударом по мёртвой плоти, он злобно огрызался:
─ Этот твареныш уморил моего брата! Неужто я и пару раз огреть его труп не могу, чтобы душу отвесть?
После нескольких ударов тушка хорька превратилась в бесформенное, кровавое месиво.
Бабушка Лю опоздала. Ей оставалось лишь сокрушённо качать головой, глядя на кровавую кашу под ногами.
Дед вернулся домой рассерженный до предела; бабушка Лю шла следом. Лицо её было мрачнее тучи, она всю дорогу безмолвно смолила свою длинную трубку.
Переступив порог, бабушка Лю опустилась на лавку и тяжело вздохнула:
─ Такая уж у Сяо Цзе доля… Каждые три года испытание: либо он умрёт, либо кто-то другой. Вот судьба и снова взяла своё. Да только на этом дело не кончится, видать, покою семье У больше не видать.
Дед, вернувшийся домой с полным брюхом желчи, услышав такое, изумленно спросил:
─ Пятый брат и так в могиле, какая ещё беда стрясётся?
Бабушка Лю скорбно покачала головой:
─ Того я сказать не могу. Кто ж ведает, что на уме у духов? А второй брат зря надругался над мёртвым зверьком – быть ему теперь великому несчастью.
─ И когда только эта напасть кончится… Скажи, с моим внуком всё будет в порядке? – встревожился дед.
─ О том ведать не дано, остаётся лишь смотреть, что день грядущий готовит, – отозвалась бабушка Лю.
Кто бы мог подумать, что её предсказание сбудется с жуткой быстротой.
В тот же вечер стряслась новая беда.
Пятого брата ещё даже не успели положить в гроб, как едва стемнело, мертвец вдруг сам собой поднялся с постели. Он ожил.
Это зрелище едва не довело оставшихся в живых братьев до безумия.