165/III/10 г.
Я заблудился. Причём во всех смыслах. И почему-то звучит это как какая-то шутка…
Я не писал очень долго. И можно было бы сказать «два года», однако теперь, здесь, уверенно сделать этого я не могу. Хотя бы потому, что мне сложно точно сказать, сколько времени я провёл в Широтах, ведь некоторую, может, даже и большую часть своего путешествия был… в беспамятстве.
А сколько тело может жить на самой грани истощения, я, к сожалению, не в курсе.
Более-менее точно могу лишь сказать, что здесь я, по словам местных, около ста шестидесяти дней, с начала III созревания десятого года. Впрочем, и эти числа мало мне о чем говорят: время здесь считают совсем не так, как у меня… скажем, в родном месте.
Как минимум тут дольше длится год: семьсот двадцать дней, а не сто восемьдесят, нет привычных мне вводных дней, посева, жатвы, но есть I созревание, II созревание, III созревание, соответственно. Созревание быков. Здесь многое вокруг этих быков крутится, и я даже знаю почему. Но расскажу об этом позже.
Пойдём по порядку.
Всё началось с разочарования.
После смерти моего дорогого друга я, можно сказать, потерял ориентиры. Причём как только-только их приобрёл. Как только понял, каково это вообще их иметь.
Долгое время я гулял по ветру: ничего особенно мне не хотелось, никуда особо я не стремился. Да и понятно почему: всё моё будущее было решено за меня ещё в раннем детстве, в самом начале моего обучения у Имярека.
Если кратко, то я должен был сначала отучиться, стать «особым» (или нет, как пойдёт, в общем-то) жрецом и потом всю свою жизнь поддерживать и развивать у нас в местечке всё то, что Имярек за время моего обучения в нём построит и сделает. Выбора мне никто никогда не предлагал, а я, если как-то, становясь старше, и протестовал против такого порядка, то лишь внутренне, да и то весьма вяло. А мне так-то было за что протестовать.
Я вполне мог хотеть, вместо того чтобы оставаться тут, по окончании своего образования улететь в Государство вместе с Имяреком на его воздушном шаре, даже и хотел на самом деле, но так, «между прочим», лишь из подспудного понимания того, что такого в моём случае не хотеть нельзя: там же лучше, там же сытнее, там же технологичнее и прочее. Это было просто логично. В любом случае исполнение этого «желания» являлось вещью весьма маловероятной, а потому и смысла хотеть этого больше, чем «между прочим» и не имелось.
Однако в какой-то момент всё изменилось.
Всё изменил мой друг. Вернее было бы, конечно, назвать её подругой, сестрой, ну или же мачехой, матерью, но вернее лишь по словарику. По существу она была мне именно что другом, без всяческих противных биологических и социальных уточнений.
И… всё остальное не так важно.
Важно лишь то, что она сделала моё «желание» вполне исполнимым, чем впервые заставила меня крепко о нём задуматься и понять, что она, её присутствие рядом со мной для меня гораздо важнее этого «желания»: последствия её «делания» заставили меня в этом убедиться. Это же понимание после привело и к вполне осознанному желанию остаться, можно сказать, что смирению…
Но итог я уже написал.
Я снова оказался сиротой. И снова у меня остался лишь Имярек…
Долгое время я его боялся, долгое время уважал, долгое же время желал его одобрения. Он был для меня эталоном. В первую очередь силы, умственной силы. Вечно приподнятое настроение, нарочито неосторожное общение со мной, фамильярничания с вождём да и вообще сам факт того, что он, чужеземец, человек с другого края мира, ведёт себя у нас, вопреки явной нелюбви Совета Жрецов, как дома – во всём этом чувствовалась сила. Контроль.
На фоне этого моё весьма апатичное отношение к собственному будущему ещё более понятно. Свою подконтрольность с возрастом я ощущал лишь сильнее, в том числе и потому, что Имярек и сам не упускал возможности лишний раз свою власть утвердить, например, напоминаниями о том, кем я по итогу стану. В общем, я точно знал, что он хочет, чтобы я остался, а оттого и чувствовал: здесь и останусь, делать нечего.
Вместе с тем ненависти к нему у меня не было. Так, например, я догадывался, что завести дневник он мне настойчиво советовал не для «организации своего разума и своих чувств», а скорее для слежки за этим самым разумом и за этими самыми чувствами. Но какого-то негодования или помысла это предположение у меня не вызвало: всё, что со мной происходило, все мои размышления в тех отдельных тетрадях я описывал подробно и без утаек. Мне просто хотелось, чтобы он меня понял и по итогу, поняв, прислушался. Так я, видимо, хотел поменять его намерения относительно своей судьбы…
Думаю, это только лишнее доказательство того, что как-то особо сильно менять её мне и не хотелось, явно больше желалось быть услышанным.
В конечном счёте эффекта мои исповеди и не произвели: планы его в итоге заставил поменять как раз мой друг и... подробности здесь не так уж и важны. Тут стоит лишь сказать, что после её смерти вопрос о том, остаюсь я или нет, решился окончательно. Теперь я должен был улететь.
Причём в этот раз я реально и сильно, не в пример себе прошлому, этого хотел. Я действительно захотел улететь. И далеко не из желания просто убежать из неприятного мне места...
Имярек был летистом. Приверженцем летизма. Долгое время относительно этого «летизма» мне было понятно лишь две вещи: что это «идеология достижения вечной жизни», и что она как-то определяет действия и поведение Имярека. Остальное же не вызывало особого интереса вплоть до… её смерти.
Впрочем, тогда я столкнулся с чем-то большим, чем просто смертью. Я столкнулся с Широтами. Не со «Степью», если по-научному, но именно что с «Широтами»: это слово из государственного разговорного куда как точнее передаёт суть того пространства, в котором все мы живём, этого ровного-ровного бурого поля на тысячи-тысячи, многие тысячи километров кругом…
В юношестве я считал его лишь весьма скучной вещью, по которой очень утомительно и неинтересно ходить, гулять. И был очень прав. Однако в тот момент, когда я увидел в этой бурой траве как-то смешно, ничком лежащее тело, мёртвое тело своего дорогого друга, я впервые ясно ощутил другую сторону этого однообразия: безразличие. Бесприютность. Чудовищную, совершенно безумнейшую стабильность и на фоне этого незначительность меня, моего друга, всех людей.
Мой ужас к тому же усугублялся и моей образованностью. Я и до этого знал: о Широтах даже государственным учёным известно мало. Если утрировать, то всего пять вещей: в Широтах есть Залежи, в Широтах есть Река, в Широтах есть Корневище, в Широтах есть живые существа, в Широтах есть Государство. Причина же таких скудных познаний кроется в том, что Широты… огромны. Но и это не совсем верное слово.
Думаю, хорошо их величину опишет следующий факт: все экспедиции, предпринятые для установления хотя бы длины Реки либо возвращались лет через десять, двадцать, тридцать, пятьдесят, не принося никаких окончательных результатов, либо не возвращались совсем. Понятно, что при таком раскладе точное установление хоть чего-то ещё не представляется возможным (даже с учётом недавнего изобретения воздушного шара), и уверенность в наличии хотя бы пяти вышеперечисленных вещей является большим благом.
Раньше, в детстве, я воспринимал всё это с восторгом: чувствовалась таинственность, загадка, было интересно. Но это был восторг весьма наивный и даже скажу бестолковый: как я подрос, начал совершать по необходимости прогулки в Широты длиной порой в три часа, мне быстро стало понятно, что интересное в этих пространствах если и есть, то очень уж глубоко. В конечном счёте мне это всё опротивело, и после я никак иначе, кроме как с раздражением на эту бурую траву не смотрел. До известных событий.
После них всё застлала ненависть. Ненависть, порождённая немым, тихим-тихим ужасом того дня. Именно тогда я и захотел больше, чем просто улететь: я захотел победить Широты. И летизм для этой цели оказался вполне естественным выбором, ведь, как мне тогда казалось, Государство было намного в этом успешнее моего родного места, успешнее хотя бы из-за того у него была Столица, которая буквально и есть что-то прямо противоположное Степи, её... всему.
Впрочем, думаю, уже тут можно уловить некоторое расхождение: летизм хочет победить смерть, я же хочу победить Широты. Разница здесь, на первый взгляд, неясна, на второй же – незначительна, для меня эти две цели и были долгое время синонимичны. Таковыми бы они, скорее всего, и оставались, если бы не… Имярек.
Он сильно изменился после её смерти. Вообще, он начал меняться ещё с момента, как всё пошло не по плану: стал молчаливее, несговорчивее. Стушевался. Впрочем, на общее моё отношение к нему это повлияло слабо.
В конце концов, именно он предоставил мне, несмотря на риск, возможность улететь: взял себе новую ученицу, прямо нарушив все договорённости с Советом. И к тому же ещё умудрился никак за нарушение этих договорённостей не ответить. Сыграли «милые» разговорчики с вождём: он, услышав среди новых, ежегодно озвучиваемых правил запрет на общение с Имяреком, вопреки своей видимой слабохарактерности, воле Совета воспротивился, чем окончательно его дискредитировал и, по сути, предоставил моему учителю почти полную свободу действий.
Впрочем, этот очевидный успех прошлый настрой Имяреку всё равно не вернул. Он стал ещё более задумчив, рассеян и мягок. Мягок как со мной, так и в особенности с новой ученицей.
Она не была похожа на меня. Если я был ребёнком тихим, смирным, то эта девочка отличалась непоседливостью и непослушанием. Впрочем, несмотря на это Имярек явно позволял ей куда больше чем мне в её возрасте, что меня хоть и обижало, но лишь чуть-чуть: мне она и сама тоже очень нравилась...
Но не важно. Здесь важно лишь то, что именно эти её вышеназванные черты и помогли мне потом узнать пару… фактов.
К тому моменту я уже летал на воздушном шаре: был первый учебный полёт. Великолепный, конечно, но для сегодняшнего рассказа важен сундук: сундук с весьма крупной замочной скважиной, который Имярек, как мы зашли в корзину, поспешил прикрыть старой, привезённой ещё из Государства простынёй, которая, видимо, из-за какого-то случайного толчка тогда валялась на дне. В тот момент об этом сундуке я быстро забыл, ведь впереди меня ждала вещь куда более интересная. И вспомнить о нём меня заставила именно девочка...
Однажды ночью она меня разбудила (мы тогда спали в одной комнате). Разбудила и попросила с ней поиграть – в «куклы». В этом я ей, сочувствуя её одиночеству и отчуждённости от прочих детей, никогда не отказывал, но тогда всё же задал вопрос: «Почему сейчас?» Она же, несколько стесняясь, сбиваясь, призналась, что забрала у Имярека «лошадку» (как раз в то время они изучали известных в Государстве животных) без спроса, и что её надо бы вернуть до того, как он проснётся, «а поиграть хочется». И потом она показала ключ. Весьма крупный. Я немножко про себя удивился такой «лошадке» и… согласился.
Играли мы недолго. По карманным часам, которые мне одолжил Имярек, чтобы я «привыкал к времени» – минут двадцать, это я удивительно точно помню. Игру прервала она же сама – заснула. Помню, что умилился…
Уложив её, я уже собрался как-то аккуратно вернуть ключ, однако задумался: «А отчего он всё-таки?» И вспомнил сундук. Потом ещё подумал: «У Имярека, насколько я знаю, больше нет вещей, к которым бы он подошёл…» И после, тихо выйдя из дома, направился к воздушному шару.
Не знаю, почему поступил именно так – подобного рода любопытство (как говорят, «лишнее») мне несвойственно. Может, меня распалило озорство девочки. Может, расслабил как-то слишком смягчившийся Имярек. А может, я просто не ожидал увидеть в том сундуке ничего особенного: точно помню, что рассчитывал найти там лишь какие-то порвавшиеся вещи: за годы житья с Имяреком я ни разу не видел на его одежде, привезенной ещё из Государства, дырок, протёртостей, швов. Логично было предположить, что он такие казусы, для сохранения имиджа и за отсутствием где-то мусорки, в которой бы его вещи смотрелись органично, до поры до времени решил прятать.
Оказался я прав только наполовину, да и то, думаю, эта половина была лишь, на самом деле, довольно лениво сделанным прикрытием: под скудным слоем одежды скрывалась книга. «Кодекс Геологического Корпуса».
Не буду подробно останавливаться на неё содержании, лишь скажу, что судя по тому, что в ней было написано, Имярек... никогда не должен был делать того, что он у нас делал.
Я вообще много чего из того дня удивительно точно помню, даже пару цитат из той книги: «Миссия Геологического Корпуса – глубокая геологическая разведка Степи, в задачи которой входит...», «При встрече с аборигенами и беженцами ни в коем случае не вступать с ними в контакт...», «Попытки наладить связь с “местными” могут иметь нежелательные последствия...», «Торжественно клянусь, что Я, "имярек", буду...» и так далее.
Из этой книги следовало... много чего. Стало понятно, что Имярек мне врал: никакого Корпуса Имяреков, занимавшегося «цивилизованной колонизацией» никогда не существовало, в этом смысле ничего Восстание в Государстве, скорее всего, не изменило. Кроме того, стало очевидным, что никакого продуманного плана у него никогда не было, он... играл, и игра эта его хоть и имела формально благородные намерения, но никогда по большому счёту не несла в себе внятной цели: он всегда мог нас бросить, и может, даже было бы лучше, если бы просто бросил - не было бы надежды, что в Государстве мы хоть кому-то нужны. В частности, не было бы надежды у всех тех, кому я рассказывал о той «чудесной стороне»...
Отчего Имярек всё это начал вообще? Из тщеславия? Действительного благородства? Из благородного тщеславия? Не суть, на самом деле. Вероятно, не будь я в то время летистом, я бы его даже простил, ведь он не убежал, ведь мы действительно стали жить лучше...
Но в то время я уже знал лозунг («Будущее – настоящее. Прошлое – прошлое. Честность и порядок») и читал катехизис, в котором так и написано: «Летист – это его принципы». А Имярек, казавшийся мне летистом идеальным, после фактов перестал быть для меня… примером. Ведь в чём суть летистской честности? «Честность – это уверенность», «Честность – это синоним твёрдости», «Несломимой честностью летист преодолевает свою бренную природу...» Разве может преодолеть свою бренную природу человек, который врёт и сам себе, и всем вокруг себя?
Впрочем, тогда я ещё не разочаровался в Имяреке окончательно: слишком силён был его «стальной образ» в моей голове, слишком много раз он его... мне доказывал, так много, что отбросить его тут же было нельзя.
Так что той ночью я лишь вернулся домой и положил ключ на стол, особо не заморачиваясь с тем, чтобы сделать вид, что его никто не брал. Отчасти от усталости, отчасти намеренно. И лёг спать. На следующий день Имярек всё равно мне ничего такого не сказал…
В любом случае после этих фактов идея снова начать вести дневник, который я не вёл со... смерти, была окончательно заброшена.
Сейчас я думаю над тем, почему Имярек просто не уничтожил тот кодекс? Может, он хотел мне признаться во всём в конце обучения? Может, был не уверен в том, что поступает правильно, сомневался? Но… извиняет ли это его? Скорее нет, чем да, скорее нет...
Ближе к концу того года, немного после фактов, я стал свидетелем одной сцены. Сторонний наблюдатель, вероятно, счёл был её весьма незначительной. И был бы прав. Может, и я бы счёл, если бы не было фактов. Но я уже всё написал. Именно после этой сцены моё разочарование в Имяреке стало окончательным.
Был вечер. Я возвращался домой с ежедневной инспекции влажниковых мастерских: обязанность проводить их после появления новой ученицы перешла мне, и неудивительно, ведь девочка требовала много имярековского внимания, а я в «нужных областях» к тому моменту разбирался вполне достаточно. Такая подмена была… логичной. Не зря же я учился, в конце концов.
В тот день я чуть подзадержался. Обычно я приходил как раз к концу их занятий, мы сразу ужинали, а потом до сна занимались своими делами. Нередко «своими» весьма условно. Часто моими делами, а также реже, но всё же и делами Имярека, были дела ученицы: всё те же «куклы» и прочие игры…
Вероятно, решив подождать меня, он тогда отправил девочку на улицу «позаниматься своими делами» пораньше, чтобы после ужина сразу всем улечься. В любом случае тогда, чуть отодвинув занавеску, висевшую на входе, я застал его в одиночестве…
Не буду вдаваться в какие-то сильно детальные описания.
В помещении был не старый, но уже и не молодой, как будто и с сединой, совсем потерявшийся, вконец отчаявшийся человек. Он сидел полубоком ко входу, в полутьме, весь ссутулившись, упёршись локтями в колени, опустив голову на как-то странно перекрещенные, бессильно висящие ладони. Сидел без столь знакомой мне стати и... «стали»...
Передо мной был просто человек, а не летист… забитый, уставший, весьма маленький, сухой… не летист.
«Летист – это его принципы» – так написано в катехизисе. И вот они – все эти принципы. Маска, за которой, по сути, всё тот же «просто человек».
Тогда я окончательно разочаровался не только в Имяреке. Я разочаровался во всём летизме, ведь понял, что вся эта идеология есть лишь заумная обёртка весьма базового желания жить, присущего и собачкам, а по сути – самообман, что вся она хочет лишь скрыться, зарыться в теле, в какой-то форме и не видеть этого огромного-огромного бесформенного поля… не видеть Широты, не видеть в них себя. Столица же и есть огромная ширма, огромное каменно-железное тело…
Во всём этом не было столь желаемой мной победы. И потому я обозлился ещё больше, и теперь – вообще на всех.
Я злился на вождя (справедливости ради, он мне и раньше не нравился), я злился на Имярека: они теперь для меня были практически равны. Я даже разносил в пыль мечту, сокровенную мечту своего дорогого друга завести семью. Видел в ней всё то же слабое человеческое, всё то же отчаянное стремление к манифестации себя. И злился на ученицу… за то, что она такая беззаботная и глупая.
Все в моём понимании тогда думали неправильно: либо потому, что не отличались умом, либо потому, что намеренно себя обманывали (что ещё хуже).
Но почему, почему я так думал? Да и что вообще значит эта победа над Широтами?
Я лишь догадывался, предполагал, чем это может быть, не знал точно. Вероятно, потому и злился. Слабость всех, слабость всего, слабость меня самого, моего разума была мне как клетка для какого-нибудь голодного зверя. Я видел: ответ или же, продолжая сравнение, пища, близко, однако между мной и ею – прутья, с которыми только и остаётся, что безуспешно биться. Правда, один из них по итогу сломался...
Я поступил весьма безрассудно, если не сказать больше. Сбежал. Вникуда. Просто в Широты. Перед этим аккуратно порезав воздушный шар: так чтобы его можно было восстановить, но и так, чтобы не слишком уж быстро.
Какой же был мой довод? Захотелось столкнуться с Широтами прямо. Всем существом. Выстою, выстоит мой разум, переборет их – вот и будет победа. Так я решил...
И по итогу оказался здесь.