– Выкинул бы её, – чуть подумав, довольно-таки для себя уверенно ответил я.
Должен сказать, что рассказ кепки тогда меня довольно сильно впечатлил. Кто бы мог подумать, что за такой холодностью скрывается на самом деле настолько думающая и ранимая душа, так переживающая из-за... сигареты? Вполне вероятно, что и много кто, но я к этому множеству не отношусь. В любом случае, я воспринял его откровения серьёзно и ответил на его вопрос честно и прямо, без какой бы то ни было шутки.
Он же, только услышав меня, положил сигарету в портсигар, закрыл его и засунул обратно в карман жилетки. И улыбнулся мне.
Я не удивился, скорее просто расстроился, скептически скривил лицо, и как-то устало выдохнув, устало же смотря на него, раздражённо поинтересовался:
– Ну и к чему это было? Зачем снова эти хитрости?
– Тут не было никакой хитрости, – сказал он, в успокоительном жесте поднимая руки. – Всё, что я сказал, правда. Я действительно так думаю, просто... Мне не нужен был ваш ответ для того, чтобы определиться с тем, что мне с этой сигаретой делать. Это я уже давно решил, это мелочь, впрочем, довольно показательная мелочь… – сказав это он, помолчал, как-то задумчиво огляделся, и вдруг просияв, приятно и весело улыбнувшись мне, добавил. – Знаете, а я вами восхищаюсь.
– Зачем же издеваетесь тогда? – несильно веря ему, несколько скептически и даже пренебрежительно, спросил я: беседа нравилась мне всё меньше, к тому моменту я уже совсем видел в ней лишь какую-то несильно удачную и к тому же затянувшуюся шутку.
– Нет, я не издеваюсь, – серьёзно, будто даже и немного обидевшись (это было слышно по голосу), ответил он мне. – Я просто откровенен. А я откровенен нечасто, выходит это у меня неловко, из-за чего всё и выглядит как какая-то шутка или что-то ещё... Не думайте так. Своё восхищение вами я выражаю со всей доступной мне искренностью.
Я немного засмущался, но виду не подал и ответил ему со всё тем же скепсисом:
– Вопрос тот же: зачем? Зачем всё это именно сейчас? С какой целью?
– Нет никакой цели, успокойтесь, – уже несколько устало ответил он (кажется, тело начинало брать своё). – Я просто разговариваю и... признаюсь. Признаюсь вам, что... боюсь... – и он снова посмотрел по сторонам. – Боюсь… много чего, много… Вообще, это не военное кладбище.
– Чего? – удивился я совершенной неуместности им сказанного.
– Вы могли подумать, что повязки с именами носят только у ямы. Это не так. Раньше их все носили, но сейчас… не носят… – и он снова помолчал; ветер слабо колыхнул пару повязок недалеко от нас… – Из-за меня теперь здесь всё так. Вам же моя подруга рассказывала о голбыках, верно? – он вопросительно на меня посмотрел.
Я… чуть смущённо кивнул.
Он поглядел куда-то в сторону, помолчал… и начал.
– Я ведь нужен голбыкам, очень им нужен. Нужен… по ритуальным причинам. Дело в том, что они считают меня единственным человеком в городе, который может сказать им кто есть… новый источник. Они надеются, что моя мать хотя бы перед смертью соблюла все их ритуалы: во-первых, передала Тайну, во-вторых, сделала это при свидетеле, голбыкском мужчине, которым в городе… только меня и можно назвать…
Он сделал паузу, снова огляделся, потупился… продолжил.
– Да, в общем… Без чёткого понимания того, кто есть новый источник, голбыки не решаются оккупировать город, даже несмотря на отсутствие в нём мужчин: боятся нежелательных ритуальных последствий. А просто выкрасть меня они тоже не могут: мой отец… предусмотрительно позаботился о том, чтобы ни голбыки не знали почти ничего о городе, ни горожане почти ничего не знали о голбыках. Поэтому сейчас им и пришлось устраивать все эти подставные переговоры, поэтому на них с нашей стороны и мог прийти кто угодно: главной целью, скорее всего, было выяснить что-то обо мне… А обычный ополченец, даже и без намерения предать, рассказал бы обо мне достаточно: одного моего реального народного прозвища, хвостатый, было бы достаточно для того, чтобы… сделать выводы, кое-что предположить… – он снова задумался, и как-то в сторону, будто чего стесняясь, пробубнил, – я… я ведь не просто так ношу длинные волосы в городе, в котором живут лишь женщины… не просто так сейчас в нём никто не носит повязки… – он помолчал, и дальше продолжил более бодро. – В общем, посылая вас, я хотел их запутать: с одной стороны подпитать их надежду, подтвердив, что я жив, с другой же стороны не дать им ничего конкретного.
– И что теперь? – чутка надменно поинтересовался я.
– А? а… – он будто не ожидал от меня такого вопроса.
– Зачем-то же вы мне всё это рассказали, так?
– А, да… – как-то совсем растерялся он, но тут же собрался, снова стал знакомо холоден. – Сейчас… это всё не имеет смысла. Марсополисты спутали все планы и завтра… – его речь снова сбилась, голос чуть дрогнул. – Завтра всё решится. И завтра… я тоже буду участвовать в битве.
– Почему? Вы же так важны. Вам нельзя умирать, – сказал я с сарказмом.
– Да, – ответил он серьёзно, даже будто и не обратив внимания на мою грубость. – Но… тут другой мотив, – он отвёл глаза в землю, подумал о чём-то и вдруг посмотрев на меня, спросил. – Как вы думаете, в чём смысл власти?
– Никогда об этом не задумывался, – сухо отрезал я.
– Ну, это и понятно, – сказал он и тут же поспешил меня успокоить. – Но не из-за того, что вы глупец. Просто это в вашем духе...
– Будете уже раскрывать мне этот смысл? – снова нетерпеливо и раздражённо процедил я.
Он помолчал, снова поглядел на сторонам...
– Ну да, – и начал. – Думаю, тут и нужно вернуться к сигарете. Но несколько окольным путём, – он снова помолчал, продолжил. – Все люди боятся смерти, вы это хорошо знаете, и все же люди боятся Широт, и может даже больше их боятся, чем той же смерти, просто не осознают этого, живя в деревнях, городах, семьях, каких-то живых обществах. В них им почти и не ощутимо то, что несут в себе Широты как место. А несут они – бессилие, которое есть...
– Преждевременная смерть? – догадался я.
– Ну да. Или же смерть прижизненная. Моя подруга верно рассуждает. Она очень умная... – как бы отвлёкся кепка, но тут же и пришёл в себя. – В общем, как его не назови, бессилие есть бессилие, которое все и стремятся преодолеть... Ведь что делает сигарета, друг мой? – от такого обращения я даже несколько опешил. – Она делает вещественными мои цели, она придаёт им форму, символическую, образную форму и этим же придаёт ту же форму смыслу всего моего существования... А смысл есть то, что просто в силу своего наличия даёт надежду на преодоление неизбежного, преодоление бессилия. Ведь не может же быть у человека незавершённых дел, правда? – он хитро мне улыбнулся: кепка явно был знаком с содержанием летисткого катехизиса, это я понял тогда точно.
После он продолжил, как бы заканчивая мысль:
– В общем, правитель для народа – это такая же сигарета.
– Это даже забавно, – кольнул я его.
– Не смейтесь, – упрекнул он меня, впрочем, беззлобно, и продолжил. – Правитель для людей – это символ их силы, символ того, что они имеют смысл. Награждая какого достойнейшего своим доверием, народ приобретает опору или же вещественное подтверждение всё той же силы. Правитель же приобретает опору в народе – доверившиеся ему люди становятся вещественным подтверждением его силы и его... важности. Тогда... ему перестаёт быть... страшно, – он снова посмотрел… по сторонам, потом, чуть помотав головой, продолжил. – В общем, правитель – сигарета своего народа, народ – сигарета своего правителя. Это… на много что можно распространить. Разве дети – не сигареты своих родителей? Разве родители – не сигареты своих детей? И многие, многие в ополчении такие, какие есть из-за того, что такой сигареты у них нет… В общем, я верю, что только люди, только ответственность перед людьми делает человека хоть сколько-то здесь существенным… в том числе, для самого себя.
Тут он снова… задумался, снова… посмотрел в землю, тяжело вздохнул…
– Но, да, обманывать себя – глупо. Хоть какие дома, города из воздуха не строй, каменными они становятся очень редко... Я слаб, – и он посмотрел… мне в глаза.
– Я слаб, – продолжил он, отведя взгляд в землю, – бывает так, что мне больно даже просто дышать... И единственное, что я могу делать, на что мне хватает сил – утешать себя, утешать себя, оставаться среди людей, ведь без них... Без них я несущественен. А они без меня?
Ненадолго повисло молчание. Я не знал, что ответить, все эти откровенности меня уже совсем ввели в некоторый ступор, можно сказать, что я застыл между раздражением и каким-то... сочувствием. Но вдруг его настроение резко поменялось: мысль свою он продолжил чуть воодушевлённее.
– В общем, да. Им без меня... будет нормально, ведь народ, на самом деле, заядлый курильщик. Даже злостный: он всегда найдёт что покурить, всегда найдёт того, кого можно сигаретой сделать, и всегда этого кого-то ею сделает, даже если этот кто-то того не хочет... Как в случае с сотником, например. Ведь он не вызывался быть главой ополчения, его выбрали сами. А сам он лишь недавно с этим смирился. И не без вашей помощи, – и он улыбнулся мне.
– Вы о чём? – недоумевая, спросил я.
– А? Ну… – он замялся. – Не думаю, что тактично об этом рассказывать. Он мне всё ещё друг в конце концов, причём давний, верный… Впрочем, сейчас, кажется, не в первую очередь.
– Вы меня больше не увидите, – уверенно сказал я ему, – так что думаю таить от меня чего-то уже не имеет смысла.
Он снова улыбнулся. Не знаю почему.
– Ну так?
– Ха, ладно, – чуть усмехнулся кепка и продолжил. – Тут... психология, скажем так. Сотник долгое время формально не брал на себя... прямую ответственность: каждый вечер приходил и докладывал о всём, что произошло за день, главнокомандующему. По сути, разговаривал сам с собой, согласовывал всё со своей совестью, но при вышестоящем свидетеле, – он чуть помолчал, продолжил. – Он же ведь был весел, когда вы к нему подошли, так?
– Был весел...
– Вот поэтому и был, потому что чувствовал, что... чист. Однако с вашим приходом он… – кепка чего-то замялся, – да, он почему-то решил всё поменять: не сам отправился, как обычно, с пайком к главнокомандующему, а вас отправил. Для меня это может быть плохим знаком.
– Почему же?
– Он осознал свою политическую волю. А осознав волю, можно наконец заиметь и какую правду и тогда... Думаю, понятно. Поэтому у меня сейчас и нет выбора, кроме как показать всем, что я тоже воин: о битве у Сталеграда тоже объявил он. Если я не буду участвовать, то… – кепка посмотрел по сторонам… продолжил – Да, сигаретой я не стану, в общем, что... плохо и... Невыносимо будет. Я вам уже всё рассказал.
Мы помолчали.
– Так что, – вдруг продолжил кепка, – тот "мир", которого вы добились, сыграл мне даже на руку, дал возможность выиграть пару очков и у мужского населения, однако... Я уже говорил, что мне страшно. Политик во мне говорит одно, человек – другое... – снова помолчал, посмотрел как-то глубоко вдаль... – Но да, я знаю, кого мне слушать... Я всё знаю.
– Это-то и страшно... – непонятно почему сказал я.
– Думаете? – он глянул на меня как-то испуганно, впервые на моей памяти... испуганно.
Но весьма быстро пришёл в себя, снова похолодел.
– Это не так уж и важно. Каждый должен сделать свой выбор, иначе... Впрочем, не уверен, что в ином случае произойдёт что-то действительно плохое, – и он улыбнулся.
Сказав это, он наконец достал свои часы, явно собираясь уже уходить, посмотрел на них… и быстро положил обратно в карман, никуда с места не сдвинувшись. Улыбка с его лица исчезла, он… застыл, нахмурился, показалось, что его что-то очень сильно удивило. Пару секунд мы просидели в странном, неожиданном молчании.
– И сколько времени? – спросил я с лёгким смешком лишь для того, чтобы эту тишину прервать.
– Около десяти часов, – ответил он… не смотря мне в глаза, как-то слишком быстро.
– Точнее не скажете?
– А, нет, – кепка всё также не смотрел мне в глаза…
Тон беседы как-то резко и непонятно изменился, я насторожился.
– Часы сломались?
– Вроде того.
Всё начинало выглядеть очень подозрительно. Я встал, подошёл к кепке и протянул руку:
– Давайте их сюда. Посмотрю напоследок что к чему, меня учили чинить часы, – говоря это, я внимательно смотрел на него: он не смотрел мне глаза.
Я чувствовал: кепка сейчас в чём-то сильно ошибся, сделал то, что не должен был. Я не знал точно что, но мне… сильно хотелось это узнать: после стольких откровений с его стороны мне захотелось подловить его на лжи, на нечестности. Тогда мне было даже, по большому счёту, неважно в чём он соврал.
Кепка встал, повернулся ко мне спиной… Тяжело выдохнул и, будто чуть дрогнув, сказал:
– Эти часы… чинить не имеет смысла. Эти… изначально были сломаны.
– Так их двое?
– Да…
И тут меня осенило… и разозлило.
– Погодите, вы дали мне с собой куда более ценные часы, чем могли дать, так? Идущие часы? Марсополисты ведь не уточняли какие именно я должен был им показать? Они… не знали о вторых часах? Почему вы дали мне работающие? – буквально потребовал я у кепки ответа: почему-то… почему-то эта вся ситуация вывела меня из себя.
Кепка повернулся ко мне, поднял руки в…
– Не надо меня успокаивать! Просто дайте ответ!
Он… отшатнулся от меня. Потом заложил руки за спину, опять отвёл глаза, сжал губы. Ему очень не хотелось этого говорить… Я же не сводил с него глаз: ждал, ждал, ждал. Наконец, кепка выдохнул и нарочито спокойно, стараясь держать прежний тон начал:
– Мало… мало кто в городе в курсе о том, что у моего отца было двое часов. Даже… моя подруга, знает лишь о том, что у него были вот эти, сломанные… Вторые, работающие, он скрывал. Не знаю почему. В… в ситуации с вами этой тайной я решил воспользоваться. Мне… – он замялся. – Мне нужно было, чтобы в случае вашей поимки, сотник сказал, что вы… государственный шпион.
Я дрогнул, челюсть… сжалась. Но я снова сдержался: ничего не сказал, только лишь с ещё большей злобой стал буравить его взглядом. Я ждал, когда он продолжит.
– Часы бы… вызвали подозрение у людей точно. Кроме этого, я пошёл на ещё одну хитрость: представился перед вами армейским прозвищем моего отца – шпион же ведь не мог быть в курсе, что сейчас в городе… конкретно, одежду он мог вообще и украсть, ведь лицо-то вы своё всё-таки скрывали... Сотник бы представил всё это как аргумент. Этих доводов было бы достаточно для вашего ареста и публичного, громкого возвращения в город. Так бы потенциальные предатели, те, кто думает, что с голбыками безопаснее, попались бы на крючок...
Я злобно усмехнулся и перебил его:
– Не думаю, что хоть кто-то в вашем ополчении об этом думает. Вы их хоть видели?
– Ну, вы... – и он остановился: явно не хотел со мной спорить... – Вы... вы многого не знаете. У одного ополченца есть старый отец, у парочки есть дети в городе... У десятка человек точно есть причины думать о предательстве.
– Ещё скажите, что вы их осуждаете, – надменно процедил я.
– Нет, не осуждаю, – ответил он, смотря в сторону… чересчур сосредоточенно. – Но... я продолжу. Вероятно, той же ночью кто-то из них бы дезертировал и проник в город, чтобы вас достать и привести к голбыкам: с вами у дезертиров было бы гораздо больше шансов у них закрепиться. Но вас бы уже в городе к тому моменту не было: был бы я с прямыми обвинениями их в предательстве…
Он помолчал: явно не хотел договаривать. Было видно: кепка с трудом держал лицо, тема эта явно была для него неприятной, стыдной. Мне даже стало от этого неловко, однако прерывать его я не хотел.
– И что дальше? – уже сдержаннее спросил я.
– Дальше… дело техники, так сказать. Ясно, что о всей ситуации вокруг… меня в ополчении никому неизвестно, об альтернативе привести меня дезертиры бы не знали, и были бы, соответственно, в безвыходном положении: либо побег в Широты, либо возвращение к яме… Скорее всего, выбрали бы они второе, их бы триумфально вернул я.
– И что вам с того бы было?
– Меня бы зауважало ополчение, – как что-то очевидное сказал кепка. – В нём… в нём меня справедливо считают трусом, нахлебником, да и репутация отца сейчас… не такая как тогда, когда он был жив. А я его наследник. Этот манёвр показал бы им, что со мной нужно считаться, что я могу быть их лидером и прочее. Тогда бы и переговоры с марсополистами можно было бы сделать в их среде публичными.
– А вам мешало это сделать не только условие марсополистов?
– Разумеется, – как-то уже вяло подтвердил он. – Тут… сложно. Публичность – это ответственность. В случае публичности на переговоры точно должен был бы идти я: потеря сотника в случае ловушки, ударила бы сильнее, без него ополчение развалиться. А политически отправление бы в таком случае от моего лица посредника выглядело бы как трусость. Мой манёвр с дезертирами должен был бы это исправить: все бы тогда думали, что я умный, а не трусливый без лишних объяснений.
Мы помолчали. Мой гнев под конец его истории окончательно сменился… чем-то иным, замешательством будто, неловкостью, лёгким… стыдом. В конце концов, для меня всё оказалось даже не так страшно. А он… как-то совсем осунулся.
– Кажется… Для вас этот план был бы даже выгоднее, разве нет? Тут у вас было бы больше шансов стать… сигаретой.
– Что вы, – уже как-то совсем устало, безынициативно ответил он: эти признания его в конец вымотали. – Он.. слишком рискованный, я же ведь не знаю как себя на самом деле будут вести люди: дезертиры могли не понять, струсить или же просто убить меня, а сотник… не выполнять мою просьбу. Он бы и не выполнил, скорее всего. Он мне… отдал переговоры не из желания переложить ответственность: он понимал все риски, понимал… что лучше мне решить этот вопрос. Кроме того, он явно считал такое отношение к вам… недопустимым.
– А вы считаете иначе? – снова уже было вспыхнул я, но… он ответил
– Нет. Мне… мне жаль.
И мы помолчали. Мучить мне его больше не хотелось, а он… сам неожиданно добавил.
– Думаю, каждый должен сделать свой выбор, так? – и он посмотрел на меня, посмотрел… с искренним и чистым недоумением, вопросом в глазах. – Впрочем, не уверен, что в ином случае произойдёт что-то действительно плохое. Простите меня, – и он… улыбнулся мне.
– Забыли… – я отвёл глаза, посмотрел на… розу. – Да… забыли.
Через некоторое время кепка стал прощаться.
– Думаю, мне уже пора, – начал он. – Напоследок скажу, что мне… жаль. Как видите, вашей смелости у меня нет.... Впрочем, надеюсь, мы ещё с вами увидимся, – и он, улыбаясь, протянул мне руку. Я пожал её, совсем будто и забыв о своей недавней злости.
Совсем в конце он добавил:
– Лично я, даже несмотря на все что тут наговорили вы, да и я тоже, даже преимущественно я, действительно буду очень рад ещё раз вас увидеть. До свидания, – и он ушёл.
И теперь я совсем один.