167/III/10: "Я уже в Широтах..."
Глава 8 из 10
Настройки чтения
18px
1.8
1

167/III/10: "Я уже в Широтах..."

Глава 8

167/III/10: "Я уже в Широтах..."

167/III/10 г.

Я уже в Широтах. Свой диалог с благодетельницей я по первой посчитал хорошим завершением этой истории, так как, честно говоря, к тому моменту и не имел никакого другого конца: тогда сомнения мои так и не привели ни к какому иному, отличному от изначального решению, а потому и писать что-то ещё я посчитал чем-то уже точно лишним. К тому же, как я рассудил, парочку страничек, если уж я всё-таки решился уйти глубже, оставить на будущее было бы неплохо, хотя бы для того чтобы написать на них в самом конце, если не формулу всего, не то самое всеслово, то хотя бы какие-то последние словечки.

Однако всё довольно быстро поменялось. Проводил меня в мой уже точно, уже наверняка последний путь кепка.

Случилось это сегодня ранним утром, через два дня после моего разговора с благодетельницей (всё это время я безвылазно сидел у себя в комнате и писал всё, что выше).

Он пришёл ко мне с моей наградой: довольно большим кожаным рюкзаком, содержание которого мы достаточно лаконично обговорили накануне вечером (ничего серьёзнее еды, в том числе пары ломтей довольно экзотичного для меня бычьего мяса, нескольких кусков сырого влажника и свёртка с парой инструментов для выживания там не было), и… удивил меня своим внешним видом.

На кепке не было ни привычной мне кепки, ни шарфика: передо мной был человек с рыжими распущенными волосами длиной по плечи и худым, рябым лицом. Я даже сначала испугался, что это вовсе и не он, но глаза… Глаза его выдали: взгляд его был всё таким же твёрдым, даже несмотря на некоторую… измождённость. Да и цвет их был тем же – зелёным.

Он сам, как вошёл, поспешил меня успокоить:

– Это я – кепка, – и добавил. – Пойдёмте. Я вас провожу.

Здесь я удивился ещё больше: с его стороны такой сентиментальности, тем более в отношении меня, я ожидать, конечно, никак не мог. Потому и спросил:

– А зачем? Разве… это для вас не опасно? Зачем-то же мне нельзя было выходить, а тут ещё и... ваше сопровождение… в таком виде.

– Довольно условно нельзя было. По моей вине и... невнимательности... – он чего-то сбился, поглядел на розу (я её нигде не прятал, всё это время она лежала просто на столе: скрыть от него свою ночную прогулку я и не пытался, с самого начала посчитав это довольно глупой затеей, лучше уж было немного потыкать его гордость) и продолжил. – В городе соблюдать конспирацию было не так уж и необходимо, это были лишь предосторожности на… всякий случай. Но сейчас это уже не важно. Тут дело в ответственности: с момента как вас привели сюда я взял на себя ответственность как за вашу жизнь, так и за вашу смерть. Отпустить вас просто так я не могу.

– И что это значит? – спросил я, никак не скрывая своего раздражения и злобы (накатили они на меня совершенно внезапно – так не понравились мне его слова).

– Ничего для вас страшного. Пойдёмте.

Что-то ещё говорить я не стал: молча отвернулся, бросил тетрадь и влажниковый мелок в рюкзак, от злости, демонстративно резко, с чуть большей чем надо силой накинул его на плечи, взял уже аккуратно свой цветок в руку (больше его положить было некуда), и мы пошли. И… это была довольно мучительная прогулка.

Кепка не был Имяреком, я погорячился, написав выше, что он якобы на него похож. Кепка был суше его, холоднее его и лично для меня попросту неприятнее, как с точки зрения, если не характера, то уж точно довольно специфической манеры себя вести, так и с точки зрения внешнего вида.

Он был некрасив: имел плюгавенькое, худое и маленькое (хотя и низким я бы его не назвал) тельце с очень узкими плечами и впалой грудью, шелушащееся, как уже говорил, рябое лицо. Впрочем, ухаживал он за собой, в особенности по местным меркам, довольно неплохо: ещё государственная тёмно-синего цвета жилетка его была в отличном состоянии и почему-то хорошо на нём сидела, обычные здесь шахтёрские штаны его хоть и держались на нём с трудом, но всё же не имели на себе ни единой заплаты и вообще в целом выглядели гораздо лучше, чем... что бы то ни было у прочих жителей, ногти на руках были аккуратно острижены (чем он их тут стриг даже интересно) и чисты, тёмно-рыжие волосы на голове не были сальными. Только на подбородке было пару жидких, еле видных волос, но это, учитывая, что он явно в последние два дня мало спал (серость под глазами, в целом несколько отёкшее лицо), было простительно.

Кроме того, носил он себя, как бы наперекор своей не самой приятной внешности явно с гордостью: осанка, несмотря на довольно заметно деформированную грудь, была прямой, ходил он медленно, как бы немного отчеканивая каждый шаг и... будто хромая. Впрочем, в любом случае в походке его точно не чувствовалось никакого жеманства, она была ему вполне естественна и привычна, что, честно говоря, меня в тот момент и раздражало, и… пугало больше всего.

Из города мы вышли довольно скоро, вышли… в место, назначение которого не нужно лишний раз уточнять. В сущности своей это были обычные Широты со всё той же бурой травой, но… с одним отличием – тут и там нам встречались воткнутые в землю мебельные штыри с завязанными на них белыми кусками ткани. Слабые дуновения ветра колыхали их, и я видел – куски имён, куски фамилий… Мы шли, шли в тишине промеж рядов сначала уже кое-где покосившихся, почти упавших, а потом и промеж преимущественно стоящих по-солдатски ровно и гордо… штырей.

Почему-то кепка всю нашу дорогу через то место даже как-то демонстративно обычно себя вёл, так будто ничего не происходило и никого рядом с ним не было: шёл и молчал, шёл и молчал, шёл медленно, как прогуливался, и молчал. Я ничего не понимал, и довольно скоро мне стало как-то тревожно, я только и задавался про себя вопросами: чего он хочет? к чему это всё и… в этом месте? он хочет поговорить со мной? это он вообще? чего я так быстро поверил, что это он? он хочет меня убить? зачем… сюда? Эта тревога к моменту, как стали видны штыри, воткнутые в почти бестравную землю, стала уже даже превращаться в какой-то… странный гнев, уверен, что ещё чуть-чуть и я бы остановил его силой, но к счастью, всё обошлось: он вдруг остановился сам и обернулся – мы подошли к границе… кладбища. Дальше были только Широты.

– И? – никак не скрывая ни раздражения, ни гнева спросил я его. – К чему это? Тоже «разговор»?

– Вы против? – со всё той же, что и обычно учтивостью спросил он

– Не издевайтесь и не тяните. У вас мало времени.

Кепка, услышав это, чуть прищурился, огляделся как-то тревожно, посмотрел себе за спину, и довольно вяло, опустив голову, согласился:

– Да, вы правы.

После он медленно прошёл вперёд, вглубь кладбища, зашёл за меня и присел, сгорбившись и согнув колени. Тогда он стал видеться мне будто ещё меньше и незначительнее чем раньше: то ли из-за расслабленной спины, то ли из-за штанов, ставших из-за сидячего положения ему будто бы ещё больше, то ли из-за длинных для здешнего мужчины волос. Он вообще тогда в силу и своей странно сочетающейся между собой одежды, и этой позы как-то внезапно стал выглядеть смешно и... грустно, грустно в частности из-за уставшего лица, из-за глаз, смотревших на все теперь как-то сосредоточенно печально и измотано. Вся решимость его тогда куда-то в один миг исчезла. Тогда же я и подумал, что он в эти два дня, скорее всего, не то чтобы мало спал, а не спал совсем. Мне, в том числе из-за этого, стало его на секунду как-то... даже жалко.

– Присаживайтесь, – сказал он после короткой паузы, переведя свой взгляд на меня.

Тогда жалость и ушла, однако я всё же несколько пришёл в себя и уже спокойнее, впрочем, всё ещё несколько цедя слова, ответил ему:

– Для начала объясните, чего вы от меня хотите.

– Задать вопрос, – улыбнулся он мне (от этого я даже чуть дрогнул). – Перед этим, конечно, кое-что рассказав. Лекцию вы уже слушали, сказочку тоже, думаю, не откажетесь и от анекдота напоследок, я ведь прав?

Помню, как тяжёло, утомлённо выдохнул: ещё какую мораль, тем более от него, мне слушать не хотелось, ведь (и мне это было очень грустно признавать) даже дорогая моей памяти беседа с благодетельницей по итогу не изменила ни мир, ни меня (а второе без первого в моём случае навряд ли бы поменялось). Был ли ещё какой смысл тогда в лишних словах?

Впрочем, кажется, был, и для меня он являлся вполне осязаемым, ведь... я прекрасно понимал, что ни с кем иным в своей жизни мне, скорее всего, поговорить больше не удастся. Думаю, верно будет сказать, что мне даже отчасти и хотелось с ним побеседовать, может быть, и для того, чтобы он, как хоть и неприятный мне, но всё же безусловно важный в моей судьбе человек всё-таки высказался относительно... хоть чего-то, в конце концов, большую часть моего пребывания здесь он оставался для меня загадкой.

– Ладно, – всё же сказал я и присел напротив него.

Он же, всё ещё улыбаясь, согнул ноги под себя, достал из кармана своей жилетки серебряный портсигар, открыл его и вынул из него сигарету – последнюю в нём оставшуюся. И перестал улыбаться.

«Эта сигарета досталась мне от отца, думаю, уже хорошо известного вам человека.

Он очень любил курить. И именно что любил, а не так, что покуривал "в силу привычки". Он часто рассказывал мне о своей коллекции сигар, сигарет, папирос, кальянов, которую оставил у себя дома, говорил, когда лучше было курить то, когда лучше было курить это, пояснял, чем всё друг от друга отличалось в плане вкуса и запаха, и так далее. Впрочем, нельзя было сказать, что об утрате коллекции он, в своей обычной манере, сильно уж сожалел, наоборот, довольно часто уточнял, что самую ценную вещь оттуда, о которой точно бы стоило плакать, он всё-таки с собой забрал. Имел он ввиду, конечно, вот этот портсигар вот с этими сигаретами.

Всего их было тут около десяти штук и, как для явно зависимого человека, курил он их очень медленно, только когда случалось нечто более-менее важное и наступал новый год (жил он по государственному календарю). Таким образом, к моему четвёртому дню рождения у него осталась лишь вот эта сигарета. И тогда он торжественно пообещал всем: "Я выкурю её как только одержу свою величайшую победу".

И он держал своё слово, жевал эти "трубочки", как он их называл, делал дела, но величайшая победа всё не наступала. Даже его так удачно сработавшую хитрость в первый марсополисткий приезд он величайшим своим достижением не посчитал, а потом... умер. И она оказалась у меня.

Логично, что мне, его сыну, перешли по наследству и все его обещания, и что я тоже, как только достигну своей величайшей победы, должен буду эту сигарету выкурить. На фоне всего остального, в том числе и других, куда более серьёзных обещаний моего отца, это, конечно, мелочь, о которой можно было бы и забыть, но я думал: "А какую я победу смогу назвать своей величайшей? Когда я смогу выкурить эту сигарету?" И я думал, я воображал, пока не заметил, что почти во всех своих фантазиях я, выкурив её... заканчиваюсь. Всё заканчиваю.

Лично для меня заканчивается всё: сигарета выкурена и победы больше, чем эта, в моей жизни не будет, неважно, что после скажет история. А если не будет победы, то для чего жизнь?

Вышел забавный психологический парадокс: ритуал как-то стал важнее самого деяния, стал чем-то, что его прямо определяет, чем-то без чего даже самое величайшее с точки зрения современников или же историков достижение для того, кто его совершил, таковым является уже не будет, ведь... уже выкурена сигарета. Но это так, только предисловие.

Что же мой отец? Это был умный и очень трезвый человек. И он прекрасно знал, что его выдумка, шутка с этим памятником, то, что он выиграл нам время, его на самом деле единственная в жизни победа. Ведь сами посудите: восстание провалилось, голбыки, наши союзники, только и мечтают о его смерти. Кроме того, он знал, что ничего из этого ему уже не суждено будет исправить, что больше побед на его жизнь не придётся.

Почему я говорю так уверенно? Я видел его немного после того как уехали марсополисты, я не вовремя открыл дверь, а он стоял, держа вот этот же портсигар вот также открытым и смотрел на лежащую в нём вот эту же сигарету... нерешительно, потерянно даже смотрел. Потом он увидел меня и всё-таки её отложил.

Он тогда доверился этой сигарете, думая, что не выкурив её, не сделает свою всего-то остроумную шутку величайшим своим достижением, а значит оставит себе шанс сделать нечто большее... и, может, так переборет смерть.

Знали бы вы, сколько раз я пытался бросить это всё... Сколько раз выходил сюда, ровно сюда, доставал этот портсигар, смотрел в эту пустоту и... всё-таки не решался эту глупую сигарету выкинуть, чувствуя, что если сделаю так, то вообще ничего не достигну...

Сейчас я нахожусь в той же ситуации, что и мой отец. Я умный и очень трезвый человек, и понимаю: мои личные шансы выжить в грядущей бойне малы. А я не могу в ней не участвовать, потому что всё тогда было бы напрасно... И что в итоге?

Моей единственной победой, моей величайшей победой окажется шутка, которую я с вами провернул? И я снова не решаюсь её выкинуть, думая, что эта сигарета меня спасёт, что не признав это своей победой, я достигну ещё какой победы, что смогу её после этой же сигаретой и отметить... что ею, может, переборю смерть.

Что бы вы сделали на моём месте?»

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10
впередвперед