Третья кость. Под розовым кустом

1

«Цветочная дорога 237» — такое прозвище родилось у национальной трассы 237, когда Асахикава и окрестные городки, через которые она проходит, вместе взялись создавать красивый пейзаж. Самая северная точка маршрута начинается от фермы Уэно, принадлежащей Уэно Саюки — знаменитой ландшафтной дизайнерше, работающей в английском стиле и создавшей запоминающийся сад для дорамы Курамото Со. А ещё там есть розарий Тиёда, про который в Асахикаве уже больше десяти лет говорят: «Если розы — то туда». И там, и там горожан и туристов круглый год радуют красивые сезонные цветы.

Впрочем, цветами я не то чтобы особенно интересуюсь, так что сам по себе почти никогда ни туда, ни туда не езжу. Особенно в розарий Тиёда: про него вполне серьёзно передают городскую легенду, будто пары, которые туда сходят, потом расстаются. Поэтому ноги туда и не несут. Хотя… если честно, мне и расставаться-то не с кем: девушки у меня нет.

Так что в один июльский день, когда Сакурако вдруг предложила: «Поедем в розарий», я удивился, но при этом почувствовал что-то вроде свежего интереса. В последний раз я был в розарии ещё в детском саду, на экскурсии. Помню, тогда в киоске продавали нежно-розовое мягкое мороженое с розой. Мне до безумия хотелось его попробовать. Интересно, его до сих пор продают?..

Неделю назад я впервые за этот год ездил с дедом за кальмарами, так что под предлогом «поделиться вяленым кальмаром» заглянул к Сакурако и теперь, удивляясь её приглашению, уплетал обед. Конечно, истинной целью моего «поделиться» была вкусная еда, которую готовит няня. Мама ещё вчера уехала на два дня и три ночи на горячие источники.

Как обычно, стоило няне увидеть моё лицо, она спросила:

— Молодой господин, вы уже обедали?

Я ответил, что с утра съел только одну чашку лапши быстрого приготовления, и няня с воплем «Боже мой!» исчезла на кухне. Примерно через час на столе появились куриные дзанги, соте из паприки и цукини в бальзамическом соусе, салат из фиолетовой спаржи и кресс-салата, мисо-суп с таким насыщенным соевым вкусом тофу, что сразу становилось ясно: тофу, наверное, из той самой знаменитой лавки в соседнем Хигасикаве, про которую хочется сказать «если тофу — то сюда!», и горячий белый рис, сваренный в глиняном горшке.

Говорят, продовольственная самообеспеченность Хоккайдо составляет примерно двести процентов. А Асахикава особенно помешана на «местном, хоккайдском». Иногда говорят, что здесь слишком полагаются на качество продуктов и потому меню в ресторанах выходит консервативным, но, проще говоря, нам досталось счастье, при котором еда почти всегда вкусная даже без особых ухищрений. И это касается не только риса. Дзанги — можно сказать, душевная еда жителей Хоккайдо. Формально это курица во фритюре, но уроженцы Хоккайдо такими вычурными словами не разбрасываются.

Сложив ладони и поблагодарив за еду, я впился в дзанги, снаружи хрустящие, а внутри мягкие, сочные, полные мясного сока, и набил рот блестящим рисом с чёткими, упругими зёрнами. Юмэпирика — дорогой сорт, его даже называют северным косихикари. Совсем не то, что у нас дома, где обычно берут только нанайцубоси или хосиноюмэ по акции. Хотя если так сказать, может прозвучать несправедливо: и нанайцубоси, и хосиноюмэ правда очень вкусные. Но юмэпирика — особенный рис. Вот настолько он хорош.

Сладость у него сдержанная, зато вкус глубокий, а главное — эта умеренно клейкая, упругая текстура просто великолепна, и я невольно запихивал в рот слишком большие порции. Мой старший брат, большой любитель риса, всегда говорил: «Рис надо чувствовать горлом!» Раньше я над ним смеялся, но теперь, кажется, начал понимать, что он имел в виду.

Пока я наслаждался прекрасным рисом так, что едва не подавился, я улыбнулся няне, заваривавшей чай. Она в ответ тоже улыбнулась, по-настоящему счастливо. И именно в этот благословенный момент, когда я пребывал в лучшем расположении духа и всецело наслаждался счастьем живота, Сакурако без промедления предложила на следующий день поехать в розарий.

— Я не против… Но всё равно немного неожиданно, что вы захотели посмотреть на цветы, Сакурако.

Варка лишила фиолетовую спаржу её яркого цвета, но даже после сезона она оставалась сладкой и вкусной. Жуя мягкий цукини, который отлично сочетался с бальзамическим уксусом, я невольно склонил голову набок.

— Правда?

— Если бы вы сказали, что в розарии закопан труп какого-нибудь животного, я бы, пожалуй, не удивился.

— Что это значит?

— Ничего…

Голос у неё стал суровым, и я поспешно отвёл взгляд. Объяснить, что именно это значит, смелости у меня не было.

— Ладно. Впрочем, ты прав: смотреть на цветы я там не собираюсь. Просто с госпожой Сёко, владелицей розария, мы давно близко знакомы.

Сакурако на миг нахмурилась, но тут же словно передумала и продолжила.

— А, вот оно что… Но почему я тоже должен ехать?

— Сейчас как раз пора роз.

— То есть вы хотите показать мне, как они красиво цветут?

— Нет, не то. Я имею в виду, что уже много отцветших бутонов. Если у роз не удалять увядшие цветки, они завяжут плоды, и питание перестанет нормально распределяться.

«Что ты несёшь?» — словно говоря это, Сакурако медленно покачала головой. Ну да, конечно. Кто-кто, а Сакурако точно не стала бы просто так радовать меня красивыми цветами.

— Значит… мы едем помогать в саду?

— В общем, да. Но сезон роз как раз совпадает с сезоном черешни. Если приехать к госпоже Сёко, помочь в саду, то она непременно угостит свежесорванной черешней прямо из сада при особняке. А ты, когда дело касается еды, сразу становишься куда усерднее, верно?

— Ну… отрицать не буду.

Да, аппетит у меня хороший, и черешню я обожаю.

— Но черешню ведь сейчас можно поесть где угодно, разве нет?

Асахикава лежит в котловине, и перепады температур здесь сильные, поэтому климат подходит для выращивания самых разных фруктов. В окрестностях полно садов, и сейчас почти везде можно самому собирать урожай. Яблоки, виноград, клубника — вариантов много, но среди всех этих «сборов» самым выгодным, по моим меркам, я считаю сбор черешни.

Черешня, кажется, созревает сверху вниз, так что чем выше залезешь на дерево, тем слаще и вкуснее ягоды. Иногда там можно столкнуться с японским полозом и вздрогнуть от неожиданности, но это уже часть развлечения. За отведённое время наесться до отвала черешней куда более сладкой и насыщенной, чем в супермаркете, — по сравнению с другими фруктовыми сборами тут и удовольствия больше, и выгода ощутимее. Ну, по крайней мере, для меня.

— Верно. Но у меня там своё дело. Послезавтра я еду проведать дядю и хочу взять в подарок самые лучшие цветы.

— А… Так вот в чём дело.

— Если приехать, она всегда отдаёт мне лучшие цветы. Но взамен заставляет работать.

— То есть… эту работу должен взять на себя я?

Наконец всё поняв, я кивнул. Даже Сакурако, которую не интересуют ни люди, ни цветы, по-видимому, понимает: если принести больному красивые цветы, ему будет приятно. Раз так, позвольте уж мне, Татэваки Сётаро, скромно сопровождать вас.

— Хорошо. Я сегодня всё равно свободен. Заодно будет зарядка после еды.

Я постучал палочками по краю миски и доел рис. В этот момент няня, незаметно оказавшаяся рядом, протянула ко мне руки. Видимо, собиралась положить добавку.

Я сказал: «Можно половину», — няня кивнула и навалила в миску гору риса. Вот беда. Теперь придётся заново просчитывать соотношение риса и закусок. Но противник тоже был не прост: будто смеясь над моими пустыми тревогами, няня принесла ещё одну тарелку куриных дзанги.

— Ты, как всегда, ешь много.

— Мне часто говорят, что у меня, наверное, гастроптоз.

— Хм. Про людей с большим аппетитом часто говорят, будто у них гастроптоз или ещё что-нибудь в этом роде, но это чистой воды заблуждение. У людей с гастроптозом желудок работает плохо, так что переедание им совершенно противопоказано. Питательные вещества у них и правда хуже усваиваются, поэтому им труднее поправиться, но в твоём случае, думаю, у тебя просто большой желудок и хороший обмен веществ.

— Растущий организм.

— Это верно. Сегодня вечером я собиралась ужинать с Наоэ. Раз уж так вышло, можешь присоединиться. Мать ведь и сегодня не дома?

— Что? Нет, спасибо. У вас же свидание.

— Я не против.

— Ну… может, вы и не против, но Арихара точно будет против.

Из-за работы в общественной безопасности никогда не понятно, где Арихара и чем занят, но выглядит он вечно занятым. И если уж у него выдался редкий свободный вечер, который он хочет провести с Сакурако, то я, встряв между ними, точно навлеку на себя кару небес.

— Я давно не был в розарии, так что не беспокойтесь обо мне.

Не хватало ещё оказаться затоптанным за вмешательство в чужую романтику, поэтому я сказал это с кривой улыбкой. Сакурако, будто у неё отняли великолепную идею, какое-то время подносила к губам чай и смотрела крайне недовольно.

— Тогда… если уж не ужин, угостите меня розовым мороженым. Тогда я с радостью помогу.

Если за несколько часов работы мне перепадут мороженое и черешня, пережить это можно. Но, оглядываясь назад, я думаю, что именно это решение было ошибкой. Нам не стоило навещать госпожу Сёко. Словно намекая на то, что ждало меня впереди, небо, на которое я случайно взглянул через окно, было тёмным и затянутым тяжёлыми облаками.

2

Я думал, мы сразу поедем, но няня этого не позволила. Она стояла на своём: «Надо переодеться!» — и я почти час ждал, пока Сакурако подготовят к выходу. Что женщинам нужно много времени на сборы, я знал по маминым бурям перед каждым выходом из дома. Но что они там, в глубине комнаты, всё это время делают? Для меня это всегда оставалось загадкой.

Я уже доел домашний пудинг на десерт, лёд в айс-ти полностью растаял, а заряд моего смартфона упал до одного деления, когда Сакурако наконец выпустили.

— Ну правда, няня всегда преувеличивает. Я всего лишь еду за цветами!

Недовольная Сакурако была слегка накрашена и переодета в белое платье. Так называемое макси — длинное, сейчас модное. Цвет был не чисто-белый, а белый с едва заметным оттенком. Иначе говоря, цвет кости. Любимый цвет Сакурако. Поверх платья она накинула джинсовое болеро, на голову надела соломенную шляпу с белым кружевом, на ноги — сандалии, и теперь передо мной стояла несомненная барышня из хорошей семьи.

— На что ты смотришь?

Я невольно засмотрелся, и Сакурако угрюмо прищурилась.

— Ни на что…

Голос у меня сорвался. Я словно заново осознал, что Сакурако красавица, и почему-то страшно разволновался.

— Тогда поехали.

Но из машины, в которую она с этими словами села, тут же раздался высокий вопль Диабеля, вокалиста любимой метал-группы Сакурако «Сэйки Mk-II»: «Оскверняй! Разрывай!» — и моё очарование мигом развеялось. Как бы Сакурако ни оделась, она всё равно оставалась Сакурако.

Под пасмурным небом машина тронулась. Я был уверен, что мы поедем прямо в розарий, и потому растерялся, когда Kangoo Сакурако направился в тихий дорогой жилой район Кагуры.

— Сначала заедем к госпоже Сёко.

Она сказала это раньше, чем я успел спросить, и уверенно повернула руль, будто прекрасно знала дорогу. Я забеспокоился: если мы задержимся, не начнётся ли дождь? Поэтому проверил погоду на смартфоне. Снаружи было так темно, а прогноз обещал переменную облачность, потом солнце и вероятность осадков тридцать процентов. Ну, значит, скоро прояснится? Я успел заглянуть на видеосайт, и тут машина въехала в ворота роскошного особняка. Я снова удивился. Видимо, здесь и жила та самая госпожа Сёко.

— А я думал, дом будет прямо рядом с розарием.

— Рядом с розарием живёт супружеская пара садовников, которые за ним смотрят. Владелица, госпожа Сёко, тоже настолько хорошо выращивает розы, что у неё весь сад ими полон, и сама она иногда работает в розарии. Но всё же она хозяйка, а не человек, который в одиночку ухаживает за всеми цветами.

— А-а… Ну, при таких размерах и правда одному было бы тяжело.

Я слышал, что розы особенно капризны, поэтому европейская знать любила сажать их в садах. Если в саду цвели красивые розы, это означало, что хозяин держит умелого садовника, а значит, само по себе становилось признаком статуса.

Так или иначе, мы приехали в особняк Тиёды Сёко, владелицы розария. У входа домработница сказала: «Госпожа в саду», — и Сакурако, будто всё здесь знала, сразу зашагала вглубь. Я поспешил за ней. Воздух был полон сладкого аромата цветов; повсюду цвели розы самых разных цветов и сортов — красные, белые, жёлтые. Мы прошли под аркой из белых роз, и перед кустом красных роз с небольшими лепестками увидели женщину в перчатках, державшую секатор.

На вид ей было где-то около сорока пяти. Фартук у неё был с виниловым покрытием, а шляпа — с широкими полями, полностью закрывающими лицо, такая, какие надевают для работы в поле. Но под этим на ней было изящное, удивительно элегантное бежевое платье. Заметив нас, женщина моргнула и мягко, спокойно улыбнулась. Сакурако подошла и поклонилась, я последовал её примеру. Наверное, это и была госпожа Сёко.

У Сакурако улыбка тоже невероятно милая, но у этой госпожи Сёко улыбка была чудесная по-своему. Ямочки в уголках губ казались очаровательными, и в ней было что-то детское: будто от улыбки она вдруг становилась моложе.

— Сакурако!

Воскликнув, госпожа Сёко положила секатор на землю и быстрыми короткими шагами подбежала к нам.

— Ну что за девочка! Почему ты всегда являешься так внезапно?

Говоря это, она с несколькими розами в одной руке другой обняла Сакурако за спину. В отличие от Сакурако, её движения были изящными и прямо-таки светскими.

А вот Сакурако, хоть сегодня и была не в обычных джинсах и мужской рубашке, а в платье, ради которого няня явно постаралась, всё равно казалась какой-то мужественной, даже дикой.

И пусть они были близки, но, как выяснилось, Сакурако не потрудилась даже позвонить перед визитом в чужой дом. Пока я мысленно поражался, она, не обращая на меня внимания, грубовато ответила:

— Завтра собираюсь навестить дядю.

Но, похоже, госпожа Сёко была так близка с Сакурако, что даже такая невежливость казалась ей милой. А может, она просто была очень хорошим человеком. Она не стала укорять Сакурако, только пальцами поправила выбившуюся прядь её волос, мягко кивнула: «Вот как», — и вдруг озабоченно нахмурилась.

— Но, прости, сегодня вечером у меня будут гости.

— Ничего страшного. Если позволишь взять что-нибудь на своё усмотрение, мы сразу уйдём. Свяжись с супругами Нисидзима, — сказала Сакурако.

Супруги Нисидзима, наверное, и были теми садовниками, которые ухаживали за розарием. Пока эти двое разговаривали, я смотрел на маленькие фиолетовые цветы, посаженные рядом с розами, точнее, на трудолюбивых шмелей, жужжавших вокруг этих цветов.

— Раз это для больного, мне хотелось бы самой выбрать лучшие цветы. Прости, ладно?

Да нет, это скорее Сакурако виновата, что приехала без предупреждения, — мысленно пробормотал я. Вслух не сказал, потому что атмосфера была не совсем такой, чтобы я вмешивался. Вскоре они двинулись, и я поспешил следом, но тут госпожа Сёко впервые посмотрела на меня.

— Так это вы и есть «молодой господин»?

— Что?

— Госпожа Осава часто о вас рассказывает.

Я поспешно поклонился. Госпожа Сёко прищурилась и снова тихо рассмеялась. Я не понял, кто такая «госпожа Осава», и ответил неопределённой улыбкой, но она не стала ждать моего ответа и направилась к особняку. Я выдохнул с облегчением.

— Кто такая госпожа Осава?

— Няня.

Мы шли за госпожой Сёко, и я украдкой спросил у Сакурако. Если подумать, «молодым господином» меня называет только няня. Возможно, это какая-то связь между богатыми семьями. В любом случае стало ясно: эта госпожа Сёко действительно очень близка с Сакурако.

У входа в дом госпожа Сёко сказала домработнице: «Позвони Нисидзимам, пожалуйста», — и с трудом сняла перчатки. От запястья до локтя они были из красивой ткани с цветочным узором, а ладонь и пальцы, кажется, из кожи.

— У роз есть шипы.

Сакурако тихо сказала это мне. Сначала я подумал: «Ну и что за очевидность?» — но, присмотревшись, понял, что она объясняет устройство перчаток. У роз шипы, значит, те части, которыми касаются растений, делают из толстой кожи, чтобы защитить руки.

Пока госпожа Сёко разговаривала с домработницей и начинала куда-то звонить, я решил немного осмотреть особняк. Он был больше, солиднее и явно новее дома Сакурако. Особняк Сакурако выглядел так, будто японцы построили здание в западном стиле, а дом госпожи Сёко был западным с первого взгляда. Как и положено Асахикаве, городу дерева, стены и полы здесь были деревянными, но отполированными до блеска, а большая лестница напротив входа сразу создавала ощущение богатого дома.

При этом картины и скульптуры, расставленные тут и там, оказались работами художников, связанных с местными краями, вроде Накахары Тэйдзиро и Сунадзавы Бикки. Это мне понравилось. В них было не просто красивое украшательство, а что-то живое, крепкое, будто в доме проходил настоящий позвоночник хозяина.

— Это вкус моего мужа.

Я рассматривал характерный тонкий геометрический узор на скульптуре Сунадзавы Бикки, когда госпожа Сёко, незаметно подошедшая сзади, сказала это.

— Он говорил, что чувствует в них несгибаемую волю и страсть… и сам вдохновляется, словно нельзя сдаваться.

— Мне… тоже так кажется. Жизненная сила, что ли. Или какая-то первичная человеческая мощь…

Я ответил, и госпожа Сёко мягко прищурилась, а потом вдруг, будто что-то придумала, посмотрела на Сакурако.

— Точно! Сакурако, вы ведь тоже можете присоединиться.

— Присоединиться к чему?

Сакурако подозрительно приподняла одну бровь. Госпожа Сёко прикрыла рот ладонью и лукаво рассмеялась.

— Сегодня вечером у нас в салоне будет спиритический сеанс.

— Спиритический сеанс?

— Ну знаешь, есть ведь городской депутат Мидзуки? Он недавно сказал, что у его знакомых есть человек, способный проводить спиритические обряды. Вот и вышло: почему бы однажды не устроить?

— Розы я попрошу Нисидзимов доставить вам, — добавила она, спросила Сакурако: — Ну как? — потом снова посмотрела на меня и хлопнула по спине. — Вы ведь тоже не против? Если Сакурако будет одна, госпожа Осава может забеспокоиться.

— Э-э…

Спиритический сеанс. У богачей даже отдых какой-то по-богатому необычный. Я успел впечатлиться, но, если тебя внезапно зовут на сомнительный обряд, сразу и не поймёшь, что отвечать.

— Неинтересно.

Зато Сакурако, как всегда, отрубила одним махом.

— Ну не говори так! Раз уж выпал случай, Сакурако, останься, пожалуйста!

— Вынуждена вежливо отказаться.

— Ну что ты, не вредничай!

Снимая шляпу, госпожа Сёко обиженно надула губы. Без шляпы она стала выглядеть ещё более неопределённого возраста. Наверное, изначально она была не столько красавицей, сколько милой женщиной. Не ослепительной, но с той приветливой, светлой привлекательностью, которая не позволяет её невзлюбить.

— На самом деле должна была прийти ещё одна моя подруга, с которой я пью чай… Но у её мужа вчера вечером ухудшилось самочувствие. Будет ещё одна женщина, но мы с ней не то чтобы близко общаемся… И знаешь, мне как-то неспокойно…

— Тогда не устраивай никакого спиритического сеанса.

— Не говори так, ну? Мидзуки был близок и с Акихито, да и у меня есть всякие обязательства. Не все люди в этом мире могут жить так свободно, как ты, Сакурако.

Я чуть было не кивнул: уж это точно.

— Ладно?

— Прошу прощения, но сегодня вечером у меня ужин с Наоэ.

— Ах, тогда я ему позвоню. Если откажу я, он ведь не станет жаловаться.

С этими словами госпожа Сёко наконец перешла к силовому решению и попросила домработницу:

— Позвони Наоэ, пожалуйста.

Вот уж дела. Я-то отказался от совместного ужина, а Арихаре, похоже, всё равно суждено остаться без ужина с Сакурако.

— Подождите, она и Арихару знает?

Я невольно понизил голос и спросил у Сакурако.

— Госпожа Сёко немного старше, но она кузина Наоэ. Детей у неё нет, поэтому она с давних пор любит о нём заботиться. Наоэ нередко проводил здесь летние каникулы.

— А, понятно…

Наконец всё сошлось. Я слышал, что Сакурако знакома с Арихарой с детства. Если летом Арихара приезжал сюда, неудивительно, что и Сакурако доводилось здесь играть. Даже если она временами вела себя невежливо, для людей, знавших её с детства, это, наверное, проходило под категорией «ну что за трудный ребёнок».

— Кузина, значит.

Теперь, когда мне это сказали, госпожа Сёко и правда чем-то напоминала Арихару. Не настолько, чтобы я мог сказать, чем именно. Вообще, по словам Сакурако, у двоюродных родственников совпадает только одна восьмая генов, так что сильно похожими они быть не должны. Но всё равно в госпоже Сёко было что-то такое, из-за чего слово «кузина» казалось убедительным.

— Ну правда… Что за глупость, спиритический сеанс.

Домработница уже начала звонить Арихаре, и Сакурако, ворча, вздохнула так, будто смирилась с неизбежным.

— Ничего не поделаешь. Ты тоже останешься.

— Э-э-э, я тоже?!

— Взамен как-нибудь угощу тебя суши в «Дзэнмото».

— Что?.. А, да.

Проклятье. Я опять клюнул на еду. Я кивнул и тут же пожалел. Но это ведь «Дзэнмото». От такого просто так не откажешься.

Однажды Арихара уже водил меня туда. «Дзэнмото» — знаменитый суши-ресторан на окраине Санроку-гай, развлекательного квартала Асахикавы. Среди посетителей были какие-то невероятные врачи, которых называют божественными руками и показывают по телевизору, политики и люди в очевидно дорогих костюмах. Меню там не было, а за ужин на двоих, хотя ел в основном я, Арихара заплатил больше тридцати тысяч иен, и я едва не лишился чувств.

Но суши были настолько вкусными, что я подумал: таких я в жизни не ел. И неудивительно, что ради них некоторые приезжают с другого конца страны. До сих пор не понимаю, как один всемирно известный гид умудрился их пропустить. Так что нельзя винить меня за то, что я поддался искушению.

— Значит, решено.

Госпожа Сёко, смотревшая не на Сакурако, а на меня, услышала мой ответ и улыбнулась. Я опять продался за еду. Эх. Я и правда дурак.

3

Раз уж это спиритический сеанс, участники, как выяснилось, должны были прийти попозже. Госпожа Сёко, похоже, решила, что я люблю суши, хотя точнее было бы сказать, что я люблю рыбу вообще, и специально заказала на ужин много суши.

— Вы ведь растёте? Госпожа Осава рассказывала, что вы правда с таким аппетитом едите, что любо-дорого смотреть. Не стесняйтесь, ешьте сколько хотите.

С этими словами она поставила перед нами кадку с суши, которых было, наверное, на добрых пять человек. Пусть это было не «Дзэнмото», но такие суши я в обычной жизни точно не мог себе позволить.

Рис рассыпался во рту идеальным мягким движением. Сладкий, тающий морской ёж был таким вкусным, что слова пропадали. Упругая местная камбала. Плотное, ароматное морское ушко с Хоккайдо. Тунец из Тои, который госпожа Сёко хвалила так: «По жирности он уступает тунцу из Омы, но по качеству мяса и вкусу красной части этот куда лучше», — и так далее. Это был настоящий миг гастрономического счастья.

Всего несколько часов назад я ел нянины дзанги, но, пользуясь разрешением, легко умял суши. Приятно было и то, что госпожа Сёко радовалась: в последнее время она ужинала одна каждый день, а сегодня ужин наконец вышел оживлённым. Домработниц у неё было две, но, похоже, в этом огромном особняке госпожа Сёко жила одна. Я поддерживал разговор вместо Сакурако, которая едва ли подходила на роль собеседницы для светской болтовни, и госпожа Сёко, выпив один бокал вина, всё повторяла, как ей сегодня весело.

— Смотреть, как мальчик ест, прямо душу очищает. В следующий раз приходите и один, — сказала она, и это, похоже, не было простой вежливостью. Совсем уж нагло пользоваться её добротой я, конечно, не мог, но ответил: — Если понадобится мужская помощь, зовите. — И в доказательство, что это тоже не просто вежливость, мы обменялись адресами почты. Что значит женщине одной держать дом, я, выросший в семье с одним родителем, немного понимал.

Свежесорванную черешню на десерт я тоже ел без всякого стеснения и с тоской думал: вот бы теперь домой и спать, было бы счастье. Но, к сожалению, главным событием сегодняшнего дня был не ужин, а спиритический сеанс. Правда, я впервые в жизни участвовал в таком «сеансе» и понятия не имел, что там делают.

Вообще я с детства плохо переношу всякую оккультную жуть. Когда был маленьким, брат взял напрокат старый хоррор «Полтергейст», и после него я какое-то время не мог есть жареную курицу. Там была сцена, где человек ест курицу и переживает ужасные минуты. Честно говоря, мне совсем не хотелось оставаться, но, глядя на светлое лицо госпожи Сёко, я всё же не смог сказать, что ухожу.

Поздним вечером нас провели в салон с окнами во все стороны, откуда открывался вид на сад. Прогноз погоды, конечно, ошибся: за ужином немного прошёл дождь, и когда я открыл окно, внутрь ворвался пахнущий землёй холодный ветер.

— Совсем стемнело.

Я вздрогнул и закрыл окно. После летнего солнцестояния дни уже стали длинными, поэтому пока было светло, всё казалось не таким страшным. Но когда я увидел, как между облаками выглядывает половина луны, ко мне снова подкрались смутная тревога и страх.

— Что вообще делают на спиритических сеансах?..

— Откуда мне знать.

Сакурако ответила отрывисто.

— Я вообще не верю в духов.

— Правда?

— Разумеется. Человек ничем не отличается от машины. Он движется электричеством.

— Электричеством?

Я невольно переспросил.

— Только не вздумай сказать глупость вроде «но ведь у нас нет провода питания». Мышцы, сердце, сетчатка, желудок, мозг — самые разные органы испускают слабый электрический ток. Потому и можно снимать электрокардиограмму и электроэнцефалограмму. Даже сердце, пока работает, производит ток в сто милливольт. А сердце, между прочим, машина крайне простого устройства.

Я-то думал, она заговорит о синапсах или о чём-нибудь таком, поэтому её объяснение немного меня удивило. Но если заново подумать о слове «электрокардиограмма», да, выходит, так и есть.

Кстати, в детстве, когда врач на обследовании прилепил мне электроды к рукам, я удивлялся: почему не к груди, если проверяют сердце? Видимо, дело в том, что руки — проводники.

— Значит, электричество… Но «машина» звучит так, будто человек просто вещь.

— Разница лишь в том, сделан он из металла или из мяса. Отдельные механизмы просты, но если рассматривать их в совокупности, человек собран крайне сложно. Запомни: человеком движет не душа, а электрическая энергия. Следовательно, спиритизм — бессмыслица.

Сказав это с раздражением, Сакурако сделала большой глоток уже начавшего остывать чая. Я подумал: ну что с ней поделать, — но уверенное отрицание оккультизма из её уст всё же ослабило мой страх. Я глубоко выдохнул и тоже отпил чая. Его купили в «Лайф Лапсан», старейшей чайной лавке Хоккайдо. Это был ограниченный непальский сорт, очень сладковатый и мягкий, с завораживающим ароматом, похожим на шоколад.

— И всё же состав сегодня какой-то впечатляющий.

В салоне понемногу собирались участники. Пока все ждали остальных, чай в заварнике успел стать слишком крепким и начал горчить, так что я добавил густого молока, оглядел салон и сказал это. Сакурако безразлично фыркнула.

— Вот тот человек — председатель Охара, глава группы Open Field, сети супермаркетов, широко развернувшейся по северу Хоккайдо. Тот — владелец популярной театральной труппы. А ещё городской депутат Мидзуки.

— Ты хорошо осведомлён.

— Это вы просто слишком мало интересуетесь окружающим миром, Сакурако.

Хотя владельца театральной труппы я знал только потому, что мой любимый артист, который сейчас случайно стал популярен по всей стране, раньше состоял в этой труппе. А председатель супермаркетов был свеж в памяти лишь потому, что вчера вечером о нём случайно показывали сюжет в местной информационной программе. Я объяснил всё Сакурако с самодовольным видом, но, конечно, не сказать, чтобы я разбирался в политике, финансах или мире богачей.

Городской депутат Мидзуки, из-за которого, как говорили, и устроили сегодняшний вечер, любезно занимал гостей вместо госпожи Сёко, которая постоянно входила и выходила, готовясь к сеансу. Мидзуки, сторонник развития Асахикавы, продвигал лозунг «город, поддерживаемый горожанами, город, создаваемый вместе с горожанами» и даже попадал в местную газету как депутат, который ездит по городу на велосипеде. Его избирательный штаб находился как раз по дороге в школу, и я часто видел, как он выезжает оттуда на велосипеде. Мне показалось, что это странный человек, я поискал информацию и понял: видимо, он делает ставку на политику, близкую простым людям.

Именно благодаря ему в Асахикаве начали создавать велосипедные стоянки формата «велосипед плюс автобус». Проще говоря, возле автобусных остановок ставят парковки для велосипедов, чтобы людям было удобнее ехать на работу по схеме велосипед → автобус и чтобы увеличить число пассажиров автобусов.

Как и было написано в интервью местной газете, он сам ради поддержания формы по выходным ездил на горном велосипеде за город и по окрестностям. Лицо у него было сильно загорелое, тело крепкое и подтянутое. Он производил впечатление не депутата, а энергичного учителя физкультуры. Рядом с ним председатель Охара куда больше походил на политика.

Председатель Охара был грузным, отлично носил дорогой костюм и вообще обладал какой-то… моментально притягивающей взгляд внушительностью. Не зря о нём говорили как о харизматичном директоре, который когда-то был молочным фермером, а потом за одно поколение нажил состояние.

Чуть в стороне от них, как и мы, пил чай Кобаси, владелец театра Linus, который также писал сценарии и ставил спектакли. Среди гостей он, похоже, был самым высоким, но почему-то казался маленьким: наверное, из-за худобы и привычки сидеть, сутуля спину. Когда я видел его раньше на сцене, он держался очень уверенно, а сегодня то ли нервничал, то ли ужасно робел, и это так расходилось с прежним образом, что я удивился. Когда Мидзуки, беря сандвич с тарелки, легко похлопал Кобаси по спине и сказал: «Не переживайте, всё будет хорошо», — я подумал, что, возможно, он боится ещё сильнее меня.

Должны были прийти ещё трое гостей, но все внезапно отказались по причинам вроде плохого самочувствия. Может, на самом деле им просто было страшно? Если я так подумал, то, наверное, потому, что сам хотел сделать то же самое. Или, может, какая-то духовная сила мешала им явиться… Я успел подумать и об этом, но стало только страшнее, так что я прекратил.

В итоге сегодняшних участников, кажется, было семеро: те трое, о которых я говорил, ещё одна яркая грузная дама, разговаривавшая с Мидзуки и ещё более внушительная, чем председатель Охара, — я толком не понял, но она вроде бы жена какого-то известного человека, хотя даже услышав имя, я бы всё равно не сообразил, — мы с Сакурако и хозяйка вечера, госпожа Сёко.

Среди этих людей я чувствовал себя явно не на месте, да и Сакурако выглядела недовольной. Я уже подумал: всё-таки надо уходить, — но тут в комнату неторопливой походкой вошёл высокий мужчина в чёрном капюшоне, до смешного похожий на «настоящего» медиума.

Мидзуки, который, как я понял, был с ним знаком, встал и поздоровался, а медиум ответил. В его речи была странная интонация. Присмотревшись, я понял, что он, похоже, иностранец. Я думал о том, что японский у него беглый, хоть и с акцентом, смотрел ему в спину и почему-то чувствовал странность. Почему? Я задумался и понял: он стоял очень прямо, с вытянутой спиной и прекрасной осанкой. Видимо, в моём представлении медиум должен был быть скорее сгорбленным, как Кобаси.

Я так и не смог сказать, что ухожу. Вскоре подошло время начала, свет в салоне погасили, а вместо него зажгли множество свечей. Я неожиданно подумал, что они дают довольно много света, но дрожащее оранжевое пламя вырезало по комнате бесчисленные чёрные тени, и страх снова навалился на сердце.

— Что ж, начнём, — сказала госпожа Сёко, и все расселись за круглым столом.

Только молодой человек-медиум стоял во главе стола и смотрел на нас. По обе стороны от него сели госпожа Сёко и Мидзуки, остальные устроились дальше.

— Сегодня мы призовём покойную супругу господина Мидзуки.

Медиум произнёс это торжественным, почти шепчущим голосом.

— Ах, значит, господина Мидзуки? Я-то думала, речь о господине Тиёде…

Так сказала грузная дама, и я снова украдкой шепнул Сакурако:

— Господин Тиёда — это кто?

— Тиёда Акихито. Муж госпожи Сёко. Полгода назад погиб в результате несчастного случая.

— Что?..

Услышав, что он умер, я ужасно удивился. Когда госпожа Сёко говорила о муже у скульптуры в холле, она говорила так, будто он всё ещё жив. Поэтому я решил, что её муж либо живёт далеко из-за работы, либо, как Арихара, настолько занят, что почти не бывает дома.

— Говорят, он напился и упал с лестницы. Печальный случай, но он любил выпить, так что в некотором смысле ушёл, как хотел.

Сакурако прищурилась и прошептала это мне. Тогда, подумал я, ей ведь и правда следовало бы вызвать мужа. Но, возможно, когда после расставания прошло так мало времени, это только причинит новую боль. По крайней мере, в сердце госпожи Сёко муж, наверное, ещё был жив.

— И всё же… Неужели духи правда появятся?

Кобаси произнёс это с оттенком сомнения. Но его тон звучал не столько сомневающимся, сколько злым, неприятным, будто насмешливым, и я заметил, как Мидзуки сурово нахмурился. Зато медиум легко усмехнулся:

— Разумеется.

— Они уже рядом с нами.

— Что?

У всех, кроме Сакурако, вырвались удивлённые возгласы. Я, конечно, не был исключением.

— Не верите?

— Да… простите.

Госпожа Сёко, к которой он обратился, честно и виновато опустила глаза.

— Тогда сейчас дух немного пошалит с вами.

— Пошалит…?

Госпожа Сёко с беспомощным, чуть испуганным голосом слегка склонила голову.

— Дух коснётся вашего тела. Не волнуйтесь, это женский дух.

Медиум произнёс это мягко, и только Мидзуки тихо рассмеялся. Но госпоже Сёко было явно не до смеха: лицо у неё застыло.

— Нет… мне страшно.

— Всё в порядке, бояться нечего. Вы просто почувствуете немного странное ощущение.

— Странное?

— Сначала дайте мне руку. Через моё тело дух войдёт в ваше.

— А это… безопасно?

— Это временно, не беспокойтесь. Когда дух будет входить и некоторое время после этого, ваша рука просто будет казаться горячей.

— Горячей?

— Духи, полные злобы или скорби, холодны. А добрые духи несут тепло, похожее на тёплый солнечный свет.

Медиум протянул руку, и госпожа Сёко посмотрела на нас. «Так в итоге коснётся не дух, а вы сами», — подумал я и забеспокоился. Но все, кроме Сакурако, которая сонно прикрыла глаза, смотрели на госпожу Сёко с ожиданием. Сама она, естественно, радостной не выглядела.

Вдруг госпожа Сёко взглянула на меня, словно прося о помощи, и мне стало ужасно неловко. Ладно, раз так, хоть и страшно, но я могу вместо неё… Я уже начал приподниматься, чтобы это сказать, но госпожа Сёко быстро покачала головой.

Затем она выдохнула, будто набираясь решимости, и осторожно взяла медиума за руку. Наверное, она считала, что как хозяйка вечера обязана это сделать. Мне стало жаль её решимости, и я даже почувствовал что-то вроде злости. Возможно, потому что только что узнал: её муж умер совсем недавно.

Медиум сжал руку госпожи Сёко, неразборчиво забормотал слова, похожие на заклинание, слегка помассировал её руку и сказал:

— Расслабьтесь. Ослабьте силу.

С напряжённым лицом, но всё же с усилием удерживая улыбку, госпожа Сёко глубоко вдохнула и послушно выполнила его слова.

— Ну как? — через некоторое время спросил медиум.

— Я… не очень понимаю.

— Постепенно должно становиться горячее.

Сказав это, медиум погладил её руку. Я нахмурился, и чуть позже госпожа Сёко тихо выдохнула:

— Ах…

— Стало горячо?

— Да… правда, кожа стала горячей. Боже, как страшно…

— Не бойтесь. Тепло означает, что дух безвреден. Успокойтесь. Напротив, если вы испугаетесь или отнесётесь к нему плохо, дух может обидеться.

— Вот как… Духи такие же, как люди.

— Да, совершенно такие же. Более того, душа, освобождённая от оков плоти, куда эмоциональнее живого человека.

Говоря это, медиум потянулся рукой ко лбу госпожи Сёко.

— Похоже, дух полностью вошёл в ваше тело.

— Правда?

— Да. Вы этого не замечаете, но дух уже управляет вашим телом.

— Что?

— Попробуйте встать.

— Встать?

— Да. Поднимитесь со стула.

— …

Госпожа Сёко озадаченно посмотрела на него, а потом попыталась подняться.

— Ах…

Вдруг из её уст вырвался тихий испуганный звук.

— Что чувствуете?

— Странно… Почему я не могу встать?..

Госпожа Сёко пробормотала это с побледневшим лицом, и её состояние совсем не походило на игру.

— Это шалость духа.

— Ну так… вы же держите её рукой, разве нет?

Кобаси пробормотал это бормочущим голосом, будто одновременно удивлялся и сдерживал смех.

— Я её не держу. Лишь касаюсь кончиками пальцев.

Медиум тут же ответил:

— Я только сдерживаю духа. Для этого достаточно кончиков пальцев. Вот, даже так вы не можете двигаться, верно?

— А… да.

Чтобы показать, будто не прикладывает никакой силы, медиум оставил на её лбу только указательный и средний пальцы. На самом деле есть там сила или нет, я понять не мог.

— Хорошо. Теперь вы снова сможете встать.

Наконец медиум мягко произнёс это, снова пробормотал заклинание и убрал руку со лба госпожи Сёко. По его приглашению она ещё раз оглядела нас, а потом осторожно поднялась со стула.

— Ах… Теперь правда получилось.

Когда госпожа Сёко встала и облегчённо пробормотала это, Мидзуки вдруг энергично зааплодировал. Мне пришлось последовать его примеру. Когда редкие, сдержанные хлопки всех, кроме Сакурако, стихли, медиум довольно выдохнул.

— И всё же дух ещё внутри вас. Теперь он говорит, что пошалит с вашей рукой.

— С рукой?

— Да, с рукой.

На этот раз медиум взял госпожу Сёко за локоть.

— Ослабьте силу. Ваши пальцы начнут двигаться вне зависимости от вашей воли.

— Пальцы?

Поскольку это было уже второй раз, страх госпожи Сёко, похоже, немного ослаб. Она глубоко вдохнула и закрыла глаза.

Её рука обмякла, будто она действительно расслабилась, пальцы оставались слегка согнутыми.

Вскоре они начали подёргиваться.

— Дух ими движет, верно?

— Да…

Из уст госпожи Сёко вырвался удивлённый голос.

— Вы правда не сами ими двигаете?

Так спросила грузная дама, и госпожа Сёко кивнула:

— Да… Я расслабилась… Удивительно…

Когда пальцы наконец перестали двигаться, медиум снова произнёс какое-то заклинание и отпустил её руку. Затем обошёл госпожу Сёко со спины и, продолжая бормотать, легонько стукнул её по спине крестом.

— Теперь дух вышел.

Госпожа Сёко облегчённо положила руку на грудь и глубоко вдохнула.

— …Но ведь может быть, что госпожа Тиёда с вами заодно…

Кобаси пробормотал это, и медиум сказал:

— Тогда попробуем и на вас.

И проделал те же «шалости» уже с Кобаси.

Кобаси, которым, кажется, вертели эти шалости духа, от страха, удивления и, наверное, переизбытка адреналина рассказывал нам о пережитом на странно взвинченном тоне, разбрызгивая слюну. Куда только делась его прежняя робость. Похоже, он тоже окончательно поверил в существование духов. Хотя, если он боялся с самого начала, возможно, не то чтобы не верил — просто хотел отрицать.

Глядя на Кобаси, я и сам окончательно перепугался. Одна только Сакурако всё так же скучала и смотрела в сторону.

4

— Похоже, у вас хорошая совместимость с духами. Раз уж так вышло, попробуем связаться через доску Уиджа. Так всем будет понятнее.

После ритуала с «шалостями» медиум сказал это и достал что-то похожее на игровую доску с буквами алфавита.

— Доска Уиджа?

— В Японии тоже есть что-то подобное. Детские гадания с духами и прочие забавы, — шепнула мне Сакурако.

— Но эти шалости духа выглядели настоящими.

— Настоящими? Ты и правда глуп.

— Значит… всё-таки трюк?

— Разумеется. Пусть это просьба госпожи Сёко, но я не собираюсь терпеть этот фарс. Пустая трата времени.

— Но уйти мы тоже не можем, верно? Потерпите ещё немного.

— Этот мужчина руководит театром, да? Где доказательство, что он не играет?

— Но госпожа Сёко не похожа на сообщницу. То, что было с ней, правда…

— Поэтому я и говорю, что ты глуп. Всё это естественные реакции с научным обоснованием.

— Тише.

Медиум сурово окликнул нас, переговаривающихся шёпотом.

— Если будете шуметь, дух уйдёт.

— Дух?

— Именно. Душа уже сошла в тело этого человека.

— Я чувствую!

— Да! Мне почему-то кажется, будто тело греется изнутри.

Кобаси взволнованно ответил чрезмерным жестом, словно стоял на сцене, и Сакурако фыркнула:

— Ха!

Медиум тихо вздохнул.

— Какая чушь.

— …Не беспокойтесь, так говорите не только вы. В мире много несчастных людей, которые способны верить лишь в то, что видят глазами.

— Я несчастный человек?

— Да. Вы действительно жалки: меряете вещи только стороной мира, которую называете наукой.

— …

Сакурако сердито уставилась на медиума, но вдруг тихо усмехнулась.

— Знаете ли вы? Говорят, когда в мозге не хватает серотонина, человек теряет контроль над эмоциями. Но я не отношусь к людям с плохой выработкой серотонина. Поэтому не стану здесь раздражаться из-за вашего балагана. Продолжайте, как пожелаете. Я посмотрю на ваше забавное представление.

С этими словами Сакурако величаво уселась поудобнее. Мне показалось, что лицо медиума на миг напряглось, но он тут же снова учтиво кивнул с видом человека, жалеющего Сакурако. От этого нарочитого жеста и выражения меня кольнуло раздражение. Возможно, мне стало обидно, что оскорбили Сакурако.

В такой колючей атмосфере сеанс всё же возобновился, а мне между медиумом и Сакурако стало ужасно неуютно.

Доска Уиджа, как и сказала Сакурако, была чем-то вроде детского гадания с духами: задаёшь вопрос, и дух якобы сам двигается, указывая на буквы. На деревянной доске слева и справа были нарисованы луна и солнце с лицами в виде черепов, по краям — демоны и множество звёзд. На ней были буквы от A до Z, цифры, YES и NO, а также Hello и Goodbye. По доске скользила маленькая пластина с отверстием посередине. Позже я узнал, что она называется планшетка. С её помощью, как говорили, и слушают духов.

— Начнём.

Медиум положил руку на планшетку. Кобаси последовал его примеру. Медиум снова тихо произнёс незнакомые слова.

— …Вы Мидзуки Таэко?

Через некоторое время планшетка, к которой они приложили руки, ответила, издавая звук, будто дерево тёрлось о дерево: з-з, з-з.

NO

— Нет?

Медиум произнёс это удивлённым голосом.

— Странно… Похоже, пока здесь шумели, вошёл другой дух.

— Другой дух?

— Спросим его имя заново. Как вас зовут?

З-з, з-з, з-з. Планшетка снова скользнула по доске, указывая по одной букве.

A — K — I — H — I — T — O.

«AKIHITO».

— Акихито…?

После мгновенной тишины госпожа Сёко произнесла это дрожащим голосом.

— Какая дурная шутка! Он ведь умер совсем недавно!

Услышав это, председатель Охара резко встал. Затем, с беспокойством глядя на госпожу Сёко, сказал:

— Не принимайте близко к сердцу. Даже для шутки это заходит слишком далеко.

И сердито посмотрел на медиума, Кобаси и Мидзуки, который, как я понял, представил медиума.

— …Это правда ты, Акихито?

Но госпожа Сёко дрожащим голосом переводила взгляд с доски на медиума и всё же спросила.

YES.

Ответила планшетка.

— Может… Да, может, вы зададите вопрос? Например, о чём-то таком, что известно только вам.

Так сказал медиум.

— Госпожа Тиёда, вам незачем заставлять себя участвовать в этом. Хватит.

Председатель Охара говорил с гневом в голосе. Я был с ним согласен. Вчерашний сюжет, где его называли властным, но человечным человеком, похоже, не врал. Но госпожа Сёко покачала головой, обращаясь к председателю, и закрыла лицо руками.

— Родинки…

Сквозь пальцы донёсся глухой голос.

— Родинки?

— У моего мужа… у тебя была необычная родинка, правда?

Госпожа Сёко словно обращалась к доске. Снова зазвучало трение — з-з, з-з, — и планшетка стала указывать буквы.

TRIANGLE.

— …Треугольник?

Я невольно повторил. Взгляды всех собрались на мне, а госпожа Сёко улыбнулась так, будто вот-вот заплачет.

— На ягодице Акихито были три родинки, расположенные треугольником… Такое, кроме меня, никто не знал.

— Не может быть…

Госпожа Сёко тихонько рассмеялась, потом глубоко выдохнула.

— Я так долго… хотела увидеться и поговорить с тобой, Акихито…

— Прекратите! Это оскорбление мёртвых!

Вдруг господин Охара почти крикнул.

В тот же миг с громким звоном рухнуло одно из салонных окон.

— …

Всё вокруг оцепенело. В комнату, согретую пламенем свечей, ворвался наружный воздух, и салон резко похолодел.

— Не повышайте голос. Дух гневается.

Медиум сказал это низким голосом.

— Дух гневается?

— Да. И, похоже, он хочет что-то передать. Что-то важное.

— Важное?

— Да. Спросим его.

— Я тоже хочу услышать.

Медиум произнёс это, и госпожа Сёко кивнула. Кобаси с беспомощным видом снова положил руку на доску Уиджа, и планшетка пришла в движение. Теперь куда плавнее, чем прежде.

M — U — R — D — E — R.

«MURDER».

— …Убит? Убийство?

Почти одновременно со мной это повторил Мидзуки.

— Вы говорите, что вас кто-то убил?

YES.

— Нет…

— Чепуха!

Господин Охара с хлопком ударил по столу.

— Но если это правда, дело серьёзное. Очень серьёзное…

Кобаси сказал это с ошеломлённым лицом.

— Мужа госпожи Сёко… убили?

— Эй, юноша. Ты-то что несёшь?

Когда я пробормотал это, Сакурако издала раздражённый вздох. Она, похоже, до конца не верила в этот сеанс. Но мне всё сильнее казалось, что это не ложь.

— Но господин Тиёда ведь погиб… в результате несчастного случая?

Грузная дама испуганно спросила госпожу Сёко.

— Да… Сказали, что он выпил и упал с лестницы… Муж снимал одну квартиру, чтобы работать или проводить время одному. Наверное, он работал и пил. Квартира была мезонетного типа… Он упал с лестницы и умер.

NO.

Кобаси, похоже, смотрел на госпожу Сёко. И всё же планшетка сама двинулась, и он вскрикнул:

— И-и! Что это?! Сама! И-и-и! Не отцепляется!

— Нет…

Словно отрицая слова госпожи Сёко, планшетка снова и снова стала ездить по слову NO. Кобаси, чья собственная рука теперь вертела им как хотела, почти плакал и просил медиума о помощи, но тот лишь коротко, растерянно выдохнул и смотрел.

— Дух… Неужели Акихито действительно здесь?..

Глядя на планшетку, раз за разом вырезающую NO, Мидзуки пробормотал это в оцепенении.

— Чушь!

Только голос господина Охары пусто прозвучал в салоне. Если не считать Сакурако, он, наверное, уже остался единственным человеком в комнате, отрицавшим существование духов.

— Значит, вас убили? Это сделал… кто-то из ваших знакомых?

Дрожащим голосом спросил медиум.

YES.

— Мужчина? Женщина?

MAN.

— Вы всё ещё ненавидите этого человека?

YES.

Скорость, с которой планшетка выводила буквы, постепенно росла. Вскоре она начала яростно двигаться, указывая только на YES. Снова и снова.

— П-прекратите! У меня руку оторвёт!

Кобаси закричал, пугаясь собственной разбушевавшейся руки.

— Вы думаете о мести?

YES, YES, YES, YES.

— Хотите убить его проклятием?

YES, YES, YES, YES.

— Ненависть духа усиливается. Это опасно.

Медиум торопливо схватил Кобаси за руку. Но планшетка, словно сопротивляясь, не останавливалась и таскала обоих вместе с рукой медиума.

— Э-это будет последний вопрос! Если продолжать, Кобаси и остальные могут оказаться в опасности!

— Скорее! Сделайте что-нибудь!

Кобаси закричал. Медиум глубоко кивнул.

— Среди присутствующих есть человек, который вас убил?

YES.

В это мгновение планшетка остановилась. Внезапно. Словно именно это и хотела сказать.

— …Что?

В вернувшейся тишине никто из нас не мог открыть рот.

— Вот это да…

Мидзуки тихо застонал.

— YES?.. Ты хочешь сказать, что среди нас есть человек, убивший Акихито?..

Госпожа Сёко ошеломлённо пробормотала это, и грузная дама, не выдержав, вскочила со вскриком:

— И-и-и! Я ухожу!

— Подождите! Вы сбегаете?

— Что вы имеете в виду?! Госпожа Тиёда, неужели вы всерьёз в это верите? Жуть какая!

— Но среди нас убийца!

— Вы подозреваете меня?! Прекратите! Какая глупость!

Гремящим движением отодвинув стул, дама вылетела из салона.

— Постойте… Ах!

Госпожа Сёко попыталась её остановить, но своим тонким телом не могла удержать такую крупную женщину. Она преградила ей путь, но её отбросило, и госпожа Сёко опустилась коленями на пол.

— Всё в порядке, это, скорее всего, не она. Ваш муж сказал, что его убил мужчина.

Медиум мягко удержал госпожу Сёко за плечо, хотя та всё ещё пыталась броситься следом.

— Тогда… мужчина?..

— …

Салон снова погрузился в тишину. Госпожа Сёко с дрожащими от потрясения губами, Кобаси, бледный и измученно трясущийся, Мидзуки с серьёзным взглядом, рассерженный господин Охара, и, наконец, всё такая же скучающая Сакурако и напуганный я. Мы переглядывались, и каждый из шести был совершенно другим.

Первым двинулся господин Охара.

— Хватит этой чепухи. Я тоже ухожу.

— …Господин Охара, вы мужчина.

— Неужели вы и правда думаете, что среди нас есть убийца?

— …Я не знаю. Не знаю, но…

— Нет, знаете. Это балаган.

Сакурако резко произнесла это, словно разрезая спор между госпожой Сёко и господином Охарой.

— Сакурако… Но…

— Никаких духовных сил не существует.

— Это не ложь! Меня правда швыряло существом по имени дух! Вы ведь тоже видели! Медиум отпустил руку. Кто-то невидимый, кроме меня, точно двигал эту планшетку…

Кобаси попытался возразить, но Сакурако мгновенно отрезала:

— Нет. Духовных сил в этом мире не существует.

— Девушка, на каком основании вы такое…

Мидзуки, видимо, был сильно увлечён разговорами о духах, потому что лицо у него исказилось от злости. Сакурако тоже поморщилась:

— Основание есть. Начнём с первого трюка. Чтобы сидящий человек встал, он должен перенести центр тяжести вперёд. Если помешать движению головы, центр тяжести не изменится, и человек не сможет подняться. Большая сила не нужна. Достаточно, чтобы сам человек не попытался подать голову вперёд. Если бы госпожа Сёко сдвинула голову в сторону или сначала отклонилась назад, она бы спокойно встала.

— Центр тяжести?..

Услышав это, я попробовал подняться со стула. Само собой, ноги напряглись. Значит, центр тяжести переместился от таза к ногам. В тот же момент, наверное, двигалась и голова. Теперь я попробовал встать так, чтобы голова не двигалась, и понял, что не то что не могу перенести центр тяжести — я вообще не понимаю, как подниматься.

— …И правда. Если не подать центр тяжести вперёд, встать невозможно…

— Самопроизвольное движение руки тоже естественная реакция. Медиум касался локтя. Вероятно, вы должны были почувствовать в локте тепло или лёгкое покалывание.

— Если так сказать…

Госпожа Сёко вздрогнула и нахмурилась.

— Думаю, он воспользовался передачей раздражения по периферическим нервам. Если пустить ток через локоть, раздражение передаётся дальше и двигает пальцы. В таком наряде медиуму легко что-то спрятать. Маленький генератор, какие используют в азартных играх или фокусах, кажется, бывает размером с небольшую сумку.

— Генератор для азартных игр?

— Да. Такие иногда используют для жульничества. В стол и грани костей встраивают магниты, чтобы управлять выпавшими числами. Когда подаёшь ток, магнитная сторона оказывается снизу. Если когда-нибудь будешь играть на деньги в дешёвом баре, будь осторожен. Да и толстые чёрные перчатки летом выглядят неестественно, верно? Думаю, в этот раз он встроил что-то в перчатки и подавал слабый ток от генератора. Если это не так, пусть снимет перчатки.

— Значит, тогда…

Госпожа Сёко прошептала это с облегчением.

— Именно. Это не дело рук духов. Ничего странного здесь нет.

— Но как объяснить, что рука стала горячей?!

— Госпожа Сёко, видимо, не знает о такой удобной вещи, как греющий крем. Зимой, когда я собираю скелеты в том холодном доме, пальцы иногда начинают плохо двигаться, и я тоже им пользуюсь. В нём есть перечный компонент, так что если лизнуть место, которого касались, оно, вероятно, будет немного жечь.

— …

— И окно разбилось в этой тёмной комнате. Вполне возможно, кто-то бросил камень или что-то подобное. В тот момент все разом смотрели на господина Охару. Неудивительно, что никто не заметил бы, если кто-то что-то сделал.

— Духи не лгут!

Медиум снова заговорил суровым голосом, но теперь его слова лишь пусто прозвучали для нас.

— Вот как. Тогда пусть будет так: духи не лгут. Но «вы» ведь можете лгать?

Медиум уставился на Сакурако, будто хотел что-то ответить, но в итоге ничего не сказал. Воздух стал ужасно неловким, и господин Охара, поднявшись, бросил:

— Глупость! Я ухожу!

— Разговор ещё не окончен!

Медиум преградил ему путь.

— Чушь!

Но господин Охара отмахнулся от него и вышел из комнаты. Всё-таки человек, который за одно поколение разбогател и добился успеха, обладал соответствующей внушительностью. Перед его тяжёлым, не терпящим возражений присутствием медиуму оставалось только смотреть ему вслед.

Когда господин Охара скрылся, медиум прямо там осел на пол.

— …Верно. Это совершенно бессмысленный вечер.

Так прошептала Сакурако.

— Ты… Ничего не знаешь.

Мидзуки сказал это, глядя на Сакурако. На его лице ясно проступила злость.

— Не знаю? Знаю. Знаю хотя бы то, что всё это нелепо… Верно ведь, отец Маскарад?

Сакурако, обращаясь к медиуму, хищно усмехнулась.

— Отец?

Мы с госпожой Сёко произнесли это одновременно.

— Мне несколько любопытно, почему Божий слуга устроил такой балаган. Хотя когда-то спиритические обряды изначально проводили священники, так что, возможно, с вашей стороны как раз правильно вести этот ритуал.

Пока мы хлопали глазами, не понимая, о чём она говорит, Сакурако произнесла это своим обычным неприятным тоном, который прекрасно умеет злить людей. Но хотя её слова казались внезапной странностью, медиум почему-то не стал отрицать.

— …Почему вы решили, что я священник?

— Шея.

— Шея?

— Лицо загорелое, а горло до самого воротника белое. Такую одежду с высоким воротом носят либо священники, либо школьники. Ну, судя по вашему смятению, я не ошиблась.

Медиум опустил голову.

— Неужели правда… всё было ложью?

Госпожа Сёко встала со стула, и в её голосе прозвучал гнев.

— Зачем вы это сделали?! Это жестоко!

— Я не хотел причинить вам боль! Просто у нас было дело, которое мы должны были сделать!

— Дело, которое вы должны были сделать?!

— …Подробно рассказать не могу. Но оно связано с господином Тиёдой.

— Тиёдой… С моим мужем?

На вопрос госпожи Сёко медиум… нет, священник тихо выдохнул.

— Он погиб не из-за несчастного случая. Его правда убили.

— На каком основании ты это утверждаешь?

Резко спросила Сакурако.

— Я не могу сказать.

— Не понимаю. Говорите.

— Я не могу ещё сильнее ранить госпожу Тиёду. И мне больше не хочется произносить ложь.

— Чем вы меня раните?

— …

Священник не ответил на вопрос госпожи Сёко.

— В любом случае господина Тиёду убили. И убил его никто иной, как председатель Охара.

— Доказательства?

— Я видел.

— Видел?

— Я своими глазами видел, как он убил господина Тиёду.

— …Что это значит?

Госпожа Сёко обняла себя руками, словно её тело сковало. Снаружи снова дохнуло холодным ветром, и я почувствовал, как по коже пробежали мурашки.

5

— Если моего мужа и правда убили, расскажите. Если это истина, у меня есть право знать… Нет, думаю, я обязана знать.

Госпожа Сёко с этими словами приблизилась к священнику.

— Я приму всё. Поэтому скажите.

— …Не могу.

Священник опустил взгляд и покачал головой.

— Почему?

— Этого я тоже не могу сказать.

Госпожа Сёко крепко сжала кулак у груди и ещё раз, теперь уже шёпотом, хрипло сказала:

— Почему…

Голос у неё звучал так, будто она вот-вот расплачется. Но священник всё равно оставался непреклонен.

— Подождите. Если господин Охара и правда преступник, вы ведь… э-э… укрытие пре…

— Укрывательство преступника и уничтожение доказательств.

— Да, именно. Вас могут обвинить в укрывательстве преступника и уничтожении доказательств. Это тоже серьёзное преступление.

Я не выдержал и встал, но посреди фразы запнулся, и Сакурако пришла мне на помощь. Укрывательство преступника и уничтожение доказательств — это, проще говоря, наказуемое преступление, когда человек знает преступника, но молчит, прячет его, защищает или портит улики.

— Вы же священник. Разве можно помогать такому преступлению?!

Я невольно повысил голос, но священник возразил ещё громче:

— Я ни в коем случае не защищаю преступника!

— Тогда почему вы не можете сказать?! Надо обратиться в полицию!

— Если бы мы могли, не мучились бы.

К моему удивлению, ответил не священник, а Мидзуки.

— Что?..

— Мы и мучимся, потому что не можем.

— «Мы»? Что это значит…

Священник бросил взгляд на растерянного меня и глубоко вдохнул.

— …Вы правда не пожалеете?

— Да. Даже если пожалею, винить вас не стану.

— Я боюсь не обвинений. Просто… Я не хотел причинять вам страдание…

Сначала священник говорил, что не хочет рассказывать, но после препирательств с госпожой Сёко в итоге, кажется, сдался, поднял лицо и сел на пустующее место господина Охары.

— Не думаю, что этот рассказ принесёт вам облегчение. Вы всё равно хотите услышать?

— Если я останусь в нынешнем положении, мне будет ещё больнее.

— Я не хотел обманывать вас. Пожалуйста, поймите: я молчал, думая о вас.

С этими словами медиум… нет, священник снял капюшон, в котором только что сидел. Теперь в нём действительно появилось что-то не медиумское, а скорее честное, принадлежащее Божьему слуге. Хотя Сакурако, наверное, сказала бы, что между религиозным человеком и мошенником тонкая грань.

— …С чего начать?

— Мой муж должен был умереть в квартире. Вы были там?

— …Нет. Не был.

Священник снова глубоко выдохнул, будто собираясь с духом.

— Но есть видео.

— Видео?

— Существует запись места убийства.

— Почему вы её не обнародуете?!

Я невольно сорвался.

— Потому что обнародовать её не обязательно было бы правильно.

— Вы хотите защитить убийцу моего мужа?

— Нет, дело не в этом. Но это видео ни в коем случае нельзя публиковать.

— …Простите, я не понимаю…

Госпожа Сёко прижала руку ко лбу, будто сдерживала головную боль.

— Отец Йорк…

Мидзуки и Кобаси тоже вздохнули, и Мидзуки осторожно, с сочувствием, коснулся плеча священника.

— Расскажите всё, что можете. Думаю, она не сможет просто смириться с таким объяснением.

— Но это история, которую я не хотел бы, чтобы вы слышали.

Вместо священника ответил Мидзуки.

— Почему?

— Акихито этого не хотел. Он всё время скрывал это от вас.

— Да. Это и ради Акихито тоже.

Священник выдавил эти слова горьким, сорванным голосом.

— Понятно. Под розой, значит.

Вдруг Сакурако издала восходящий свист и пробормотала это.

— Теперь всё сошлось. Иными словами, это была нескладная пьеса о мести.

— Сакурако?

— Священник, Мидзуки и Кобаси, да?.. Вы были сообщниками. В сегодняшнем балагане. Ради мести тому человеку?

— Нет. Чтобы заставить его сдаться полиции.

Священник резко, почти обиженно возразил.

— Вот как?

— Я не собирался мстить!

— Хватит уже, наверное?

Вдруг заговорил Кобаси, до этого молчавший. Голос, натренированный сценой, низко и отчётливо разнёсся по салону, и мы все невольно прервали разговор.

— Может, уже расскажете всё? Господин Тиёда, наверное, не хотел бы этого… Но я думаю, госпожа Сёко имеет право услышать всё.

В полной тишине взгляды всех собрались на нём. Он снова робко опустил глаза и сказал это слабым голосом, а Мидзуки и священник переглянулись. Похоже, настоящий Кобаси именно такой, тихий человек. Я понял, что он театрал до мозга костей: меняется только на сцене.

— Даже если спектакль пошёл не по сценарию, занавес всё равно должен опуститься. Вы двое, как выяснилось, не очень сильны в импровизации. Если теперь сказать, что вы не можете говорить, госпожа Тиёда не сможет это принять. Расскажите всё… А что делать дальше, подумаем уже потом.

Голос Кобаси был тихим, но хорошо слышным. Мидзуки и священник молча переглянулись, и вскоре, словно смирившись, священник снова начал говорить.

— Впервые я встретил Акихито в исповедальне, в месте, где в церкви просят прощения грехов. Он, кажется, был немного пьян. Видимо, выпил и вдруг захотел, чтобы кто-то его выслушал. В исповедальне он рассказал мне о тревоге, которую носил в себе долгие годы.

— В церкви?

Рядом Мидзуки закрыл лицо руками и опустил голову.

— После этого он иногда приходил в церковь. Со временем мы сблизились, и постепенно я начал бывать в заведениях, которые он финансировал, и в его квартире. Думаю, то, что я священник, тоже вызывало доверие. Он стал раскрывать мне разные тайны. Одна из них — скрытые камеры.

— Камеры…

— Да. Он любил… тайно снимать гостей, которые приходили к нему в квартиру. И тайно попросил меня, если с ним что-то случится, уничтожить все такие записи.

— Почему мой муж… зачем он скрытно записывал людей?..

— Госпожа Сёко. Ваш муж был немного не тем человеком, каким вы его представляли.

Мидзуки сказал это почти стоном.

— Миф о Гарпократе, боге молчания.

Вдруг заговорила Сакурако.

— Гарпо…?

— В греческой мифологии богиня красоты и любви была женой бога-кузнеца, но, укрываясь от глаз мужа, предавалась тайным встречам с богом войны. Когда её сын Эрот увидел это, она попросила бога молчания Гарпократа заставить ребёнка молчать. В благодарность она подарила ему розу. С тех пор роза означает «тайну».

Услышав Сакурако, госпожа Сёко слегка склонила голову.

— Да, поэтому в Риме с давних времён существовала клятва: сказанное под розовым кустом нельзя раскрывать другим. Но какое это имеет отношение к моему мужу?

— Для него та квартира и была местом под розовым кустом.

Госпожа Сёко подняла лицо, словно эти слова её поразили.

— Вы хотите сказать, у Акихито была женщина?

— Нет. Скорее всего, не женщина.

— …

Священник и Мидзуки молча опустили головы.

— Если есть запись убийства, её достаточно отнести в полицию. Но они медлят и даже сочинили такой нелепый спектакль со спиритическим сеансом, чтобы заставить преступника сдаться. Сначала я не понимала причины.

Сакурако тихо рассмеялась в горле.

— Но хозяин уважаемой семьи, человек с влиянием в деловых и финансовых кругах, состоял в близкой связи со священником. Если он посещал такие заведения, вероятно, любовник был не только священник, их было много. К тому же он постоянно записывал все тайные встречи в квартире. Очень скандальная история.

Вместо ответа священник опустил голову.

— Близкой связи?.. Любовник?.. Священник?

— Наверняка есть и другие вещи, в которые вы не хотите, чтобы лезли. Раз вы сотрудничаете, значит, у вас отношения, в которых вы понимаете склонности друг друга. Нет, возможно, вы и сами есть на этих записях.

Они не стали отрицать. Госпожа Сёко наконец поняла смысл этих слов, покраснела до корней волос и прикрыла рот ладонью.

— Как бы то ни было, вы хотели выдать господина Охару полиции, не используя записи. Если отдать видео, вас спросят о его существовании; если смонтировать, останутся следы. Велика вероятность, что полиция заподозрит неладное. Поэтому видео использовать нельзя. Но других доказательств вы найти не смогли. Вот вы и решили здесь призвать призрак Акихито и добиться признания и явки с повинной. Так?

— …Да. Если бы ты не вмешалась, всё бы получилось.

Мидзуки уставился на Сакурако.

— Это уже рассуждение по итогам.

— Нет! Если бы тебя здесь не было, мы бы выдали того человека полиции!

— Подождите!

Мидзуки повысил голос и был готов сорваться, Сакурако смотрела на него с явным неудовольствием. Между ними, словно пресекая столкновение, встала госпожа Сёко.

— Мой муж… любил мужчин?

— …

Никто не смог ответить.

Но вскоре священник очень глубоко склонил голову перед госпожой Сёко.

— Мне… не следовало появляться перед вами вот так. Правда… Я перед вами виноват. Но даже так я должен был заставить Охару…

— …А я думала, что он меня не любил.

— Что?

Не глядя на извиняющегося священника, она посмотрела за окно и слабо улыбнулась.

— Наш брак изначально был устроен по сватовству. Когда муж узнал, что моё тело не может родить ребёнка, он перестал желать меня как женщину. Поэтому я всё время думала, что в глубине души он меня не любит.

Госпожа Сёко медленно отошла от стола, подошла к окну и взяла в руку один осколок разбитого стекла.

— Он заботился обо мне и правда очень меня берег. Трудностей было много, но каждый день проходил спокойно, мы даже не ссорились. И всё же… где-то в глубине сердца я всё время думала, что муж меня ненавидит.

— Это не так.

Мидзуки возразил чётко и твёрдо.

— Господин Тиёда был человеком, который не мог любить женщин. Но о вас он говорил как об одной-единственной женщине в этом мире, которую может назвать семьёй. Говорил, что не развестись и не отпустить вас на свободу — его эгоизм. Господин Тиёда правда любил вас. И розы, которые вы растили. Всё.

— Вот как…

Осколок стекла блеснул в свете свечи. На миг мне показалось, что это слеза госпожи Сёко.

— …Он чувствовал вину, потому что форма его чувства немного отличалась от той, которой вы желали, но всё равно не хотел вас терять. Пожалуйста, поверьте. Единственной женщиной, которая была нужна ему в жизни, были вы.

— Если это правда… я рада.

— Это правда! Да… пусть наши слова после попытки вас обмануть, возможно, звучат неубедительно, но это…

Кобаси тоже добавил это, и госпожа Сёко медленно кивнула, склонила голову, будто она обессилела, и посмотрела наружу. В тёмном саду за полночь розы едва освещались светом салона.

— А я тоже… Очень любила, когда мы с мужем вдвоём в выходной день, дождливым вечером, ставили по комнате много роз, пили чай и говорили о пустяках. Видите ли, в дождь гольф отменяли. Раньше я не любила дождь, но после свадьбы с Акихито начала радоваться, если в выходной шёл дождь.

В руке госпожи Сёко всё ещё был осколок стекла. Пальцы её держали его так неуверенно, что Сакурако, наконец потеряв терпение, подошла и мягко накрыла её руку своей.

— Я радовалась дням, когда мы могли быть вместе. Правда…

Госпожа Сёко прошептала это, выпустила стекло и, словно опираясь на плечо Сакурако, уткнулась в неё лицом.

— Я всё думала, что не смогла сделать его счастливым. Что он всё это время терпел рядом с нелюбимой мной. Особенно после его смерти меня каждый день мучило раскаяние… Но если это было не так, если он тоже был счастлив, то как же хорошо.

— О несчастье и речи быть не может. Господин Тиёда был счастлив, что женился на вас. Да, он, вероятно, временами страдал настолько, что хотел прибегнуть даже к Богу. Но это потому, что хотел любить вас. Он хотел сделать вас счастливой. Если бы он вас ненавидел, разве думал бы о таком?

Мидзуки сказал это с силой.

— Как хорошо…

Голос госпожи Сёко, произнёсшей эти слова, был сорван и размыт слезами.

6

Когда мы включили свет, погасили свечи и убрали осколки стекла, салон, да и мы вместе с ним, словно очнулись от колдовства и вернулись в обычный мир.

— Итак, почему его убили? На личную ненависть это не похоже.

На вопрос Сакурако священник покачал головой.

— Не знаю. Но… я слышал, что когда-то Охара и господин Тиёда были близки.

— Господин Охара — благодетель нашей семьи.

Госпожа Сёко быстро произнесла это, а священник опустил взгляд к ногам.

— Звука на записи нет, поэтому я не знаю, о чём они говорили. Сначала они, кажется, беседовали спокойно, но вскоре разговор превратился в ссору. После спора они сцепились… и господин Тиёда упал с лестницы.

— …

— У господина Тиёды как раз болело колено, поэтому он, наверное, не смог восстановить равновесие. Он упал с лестницы, даже не сумев защититься… А Охара не помог Акихито. Он сбежал из комнаты. Акихито умер не сразу. Он мучительно шевелился… а потом перестал двигаться.

Голос священника дрожал от слёз и гнева. Бессилие человека, который мог только смотреть, как умирает дорогой человек. По щеке госпожи Сёко, слушавшей его, тоже скатилась слеза.

— Если бы Охара сразу вызвал скорую, Акихито мог бы не умереть! Этот человек… этот человек убил Акихито!

Выкрикнув это, священник, наконец не выдержав, разрыдался. Мидзуки тихо похлопал его по плечу, сказал: «Дальше объясню я», — опёрся о стол, раз коснулся уголков глаз, глубоко вдохнул и только потом заговорил.

— Расскажите. Со священником понятно, но почему вы тоже участвовали в этом глупом балагане?

Сакурако посмотрела на Мидзуки и Кобаси. Мидзуки горько усмехнулся.

— Да, наверное, это и правда глупо… Но нам казалось, что другого способа нет.

Когда его сухой, самоироничный смешок стих, Мидзуки слегка похлопал себя по бедру и начал говорить, словно решившись.

— Заведение, которое финансировал господин Тиёда, в определённых кругах было известно. Я тоже был одним из постоянных клиентов. С господином Тиёдой я не был особенно близок, но, конечно, знал его и не раз пил с ним. Мне нравился господин Тиёда как человек. Когда он умер, я правда был потрясён. Поэтому через несколько дней после похорон я пришёл к отцу Йорку. Я знал, что он был очень близок с господином Тиёдой, и думал, что больше некому разделить с ним эту скорбь.

Договорив до этого места, Мидзуки достал из кармана платок и протянул священнику. Тот не взял, и в итоге Мидзуки вытер собственный лоб, затем с горьким лицом снова убрал платок в карман.

— …Там я и услышал от отца о существовании видео. Подробностей объяснить не могу, но… среди записей были вещи, неудобные для меня. Он ведь использовал ту комнату и для работы. На видео были не только любовные сцены. Господин Тиёда был добрым человеком, но одновременно и талантливым предпринимателем. Мир не вращается только на правильных поступках.

— Понятно. Значит, именно вы предложили скрыть существование видео? — спросила Сакурако.

Мидзуки криво улыбнулся и медленно покачал головой.

— Нет. Конечно, отец Йорк и сам понимал, что о таком трудно кому-либо рассказать. Но всё равно он сообщил мне правду и сказал, что любой ценой хочет заставить господина Охару поступить честно. Я не мог ему отказать.

Мидзуки глубоко вздохнул и закрыл глаза. Похоже, он сдерживал слёзы. Он ещё раз долго выдохнул, выровнял дыхание и продолжил уже с бесстрастным лицом.

— Но это было непросто. Видео изначально вообще не должно было существовать. Поэтому мы вдвоём ломали голову. Вскоре поняли, что нам не хватает сил, долго мучились и в итоге попросили Кобаси стать нашим сообщником. В смысле актёрского мастерства он правда очень нам помог. Идею выдать всё за спиритический сеанс тоже предложил он.

Кобаси удивлённо распахнул глаза, услышав своё имя. Немного поколебался, потом поклонился госпоже Сёко:

— Да… Господин Тиёда многое для меня сделал ещё с молодости. До самой смерти он как спонсор поддерживал мои постановки. То, что сейчас наши молодые актёры могут выбраться за пределы Хоккайдо и свободно развиваться, тоже заслуга поддержки господина Тиёды.

— Я знаю. Каждый раз, когда муж видел имя Кобаси или людей из вашей труппы, он очень радовался…

Госпожа Сёко ответила, но голос у неё был какой-то отсутствующий. Может, признание священника всё ещё не уложилось у неё в голове. Вскоре она крепко закусила губу и опустила глаза. В салоне снова повисла тишина, и я негромко кашлянул.

— Простите… А господин Охара правда его толкнул?

Когда я спросил, священник посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил моё присутствие. Кобаси и Мидзуки тоже посмотрели на меня, а потом сразу переглянулись.

Наконец Мидзуки с горьким выражением лица открыл рот:

— …Мы втроём пересматривали сцену падения господина Тиёды снова и снова, много раз.

Сказав это, Мидзуки закрыл лицо ладонью. Снова и снова, много раз. В этих словах проступала глубокая печаль.

— Как раз там был слепой угол камеры, и на самом деле неясно, толкнул ли Охара его. Господин Тиёда упал и, похоже, потерял сознание. Увидев это, Охара, наверное, решил, что он умер. Он в панике сбежал из комнаты.

Я посмотрел на них. Даже ради ответа видеть снова и снова мгновение смерти дорогого человека должно быть мучительно. Что двигало ими? Чувство справедливости? Или страсть, называемая местью?

— Но господин Тиёда не умер. Если бы тот человек не сбежал, если бы просто вызвал скорую… Он мог выжить.

Священник произнёс это дрожащим горлом. Кобаси ничего не сказал, лишь крепко сжал губы и несколько раз кивнул.

— …Правда?

Но возразила им не кто иная, как госпожа Сёко.

— Что?

— Разве это тоже… не рассуждение по итогам?

— А?..

Трое распахнули глаза, будто услышали что-то невероятное, и посмотрели на госпожу Сёко почти вызывающе.

— Конечно, если бы он поступил правильно, мой муж, возможно, не умер бы. Но это только предположение. Могло быть и так, что муж сам поскользнулся на лестнице, и так, что даже вызови господин Охара скорую, спасти его всё равно было бы нельзя. Разве нет?

— …Что вы говорите?

Госпожа Сёко спокойно смотрела на них, потом глубоко выдохнула.

— По крайней мере, у господина Охары не было явного намерения убить, верно?

— Мы не знаем…

— И на видео есть и другие вещи, которые не следует выводить на свет, вещи, которые нужно скрыть. Поэтому вы решили, что не можете заявить обычным способом.

— Да. Но раз всё дошло до этого, я пойду в полицию.

Священник сказал это сильным голосом, и Мидзуки с Кобаси резко подняли лица.

— Это… отец Йорк, это, ты же понимаешь… приведёт к беде.

— Но оставить всё так нельзя.

— Оставить? О ком вы сейчас говорите? О Боге? Или о себе, отец? Он… мой муж, правда ли он хотел бы его ареста?

— Что?

— Конечно, нет.

Сакурако пробормотала это с насмешкой.

— Ты! Откуда тебе знать?!

Мидзуки покраснел от гнева.

— Знаю. По крайней мере, больше, чем вы. Мёртвые ничего не желают. Он не мог попросить вас отомстить. Потому что он — безмолвный труп. Сейчас он всего лишь остатки костного пепла.

— Как ты смеешь!

Мидзуки закричал, из уголков рта у него брызнула слюна.

— Я лишь говорю факт.

Сакурако ответила спокойно. И, к моему удивлению, госпожа Сёко тихо рассмеялась. С печальным выражением лица.

— Да… Мне хочется сказать, что это не так, но на самом деле так и есть. Он уже под могильным камнем. Сколько бы я ни ходила к нему, сколько бы ни говорила с надгробием, он мне не отвечает.

— И что же… неужели вы собираетесь простить господина Охару?!

— Не то чтобы простить. Но, как сказала Сакурако, мёртвые не говорят. Есть только жизнь оставшихся, прежняя репутация и следы того, как человек жил.

— Госпожа Тиёда?..

— Поэтому… я стану Гарпократом, богом молчания.

Госпожа Сёко на миг опустила взгляд, отстранилась от Сакурако, на которую опиралась, и заговорила тихо, но отчётливо:

— Это дом роз. Сказанное под розами нельзя разглашать. Видите, перед вами тоже стоят розы? Поэтому… Поэтому и вы всё забудьте, святой отец. Давайте следовать древнему правилу и хранить молчание.

— Нет!

— В конце концов, это ведь можно назвать и несчастным случаем. Он тоже наверняка наймёт превосходного адвоката, и даже если его арестуют, неизвестно, дадут ли ему реальный срок. Но если с ним что-то случится, пострадают многие. Группа Open Field господина Охары — опора экономики северного Хоккайдо. Экономике Асахикавы, а в конечном счёте и всей экономике Хоккайдо будет нанесён большой вред.

— Вы собираетесь похоронить смерть Акихито во тьме ради денег?!

Священник закричал на госпожу Сёко голосом, острым от гнева и ненависти.

— Нет. Но я уверена, мой муж хотел бы не этого. Он был добрым человеком. Ради защиты жизни многих людей он, несомненно, выбрал бы именно это.

Госпожа Сёко ответила ровным, ясным голосом.

— Кроме того… В тяжёлые времена председатель Охара оказал нам такую помощь, за которую я не смогу отблагодарить его до конца жизни. Когда дела мужа провалились и на нас легли страшные долги. Даже банк не помог, а господин Охара сразу согласился дать нам заём. Я всегда удивлялась, почему он так добр к нам, если ему это не приносит выгоды и даже может обернуться убытком. Я думала, дело в человеческих качествах мужа… Но теперь, наверное, это была помощь из чувств. Если бы муж и правда стал призраком и мог говорить, он сказал бы, что не желает мести. Он был таким человеком.

— Но всё равно! Охара преступник! Убийца!

Я болезненно хорошо понимал правоту священника, который взывал к справедливости. Честно говоря, я тоже не думал, что решение госпожи Сёко — лучшее. Но она твёрдо покачала головой.

— Месть не вернёт его к жизни. Для вас это, возможно, «красивая история» о мести из любви. Но для меня всё уже закончилось. Что бы ни случилось, он не вернётся. Всё, что я могу и должна сделать, — защитить всё, что оставил мой муж.

Стоя перед нами, госпожа Сёко произнесла это с такой силой, что в её тонком теле и детской улыбке вдруг проступили достоинство и мощь, которых я не мог представить.

— Разве прощение не считалось монополией вас, священнослужителей?

Сакурако произнесла это словно на выдохе. Священник с грохотом ударил по столу и грубо смахнул доску Уиджа на пол.

— В итоге для вас всех важны только деньги?! Вам не приходит в голову, что надо поступать правильно?!

Голос священника, крик, будто он харкал кровью, разнёсся по салону как треснувший колокол. Но в освещённой комнате уже не осталось той сверхъестественной силы, которой он обладал как медиум, и никто не поддержал его слова.

— Почему… Господин Мидзуки, разве вы не были на моей стороне?..

— …Нет. Я на стороне покойного господина Тиёды.

Кобаси тоже робко кивнул ошеломлённому священнику.

— Простите. Но это видео ни в коем случае нельзя публиковать. Охару, возможно, удастся погубить. Но вместе с ним будет ранено и прошлое господина Тиёды. А придумать другой способ… Такой балаган мы уже не сможем разыграть. Здесь, думаю, госпожа Тиёда права.

Простите меня, — сказал Мидзуки и склонил голову перед священником. Среди людей, любивших этот край, один лишь священник был чужаком.

— Такого… Бог не простит…

— Нет. Не Бог не прощает, а ты. Всё как с этой поддельной доской. Ты просто делаешь вид, будто слышишь удобные тебе слова безмолвного Бога. Хочешь сказать, что у лжи нет ног? Но на самом деле ни у Бога, ни у мёртвых нет не только ног, но и рук, и рта. Конечно, и сердца тоже.

Смеясь, Сакурако подняла доску Уиджа. Она аккуратно выровняла углы и положила её перед священником, а затем подобрала из-под стола планшетку, посмотрела в маленькое круглое отверстие и сказала это. На сердцевидной планшетке, видимо от удара о пол, тянулась вертикальная чёрная трещина.

— Нет! Я…

— Нет, я понимаю. Вы хотите обвинить его не из мести за моего мужа, а из ревности… Чтобы дух осудил его и он сдался полиции. Вы хотите, чтобы он искупил вину, но не только это. Вы хотели заставить его поверить, что дух моего мужа его ненавидит, что он охотится за его жизнью… Вы правда любили моего мужа.

Госпожа Сёко сказала это тёмными глазами, и с губ священника снова сорвался короткий всхлип.

— Вы хотели, чтобы с этого дня он до самой смерти боялся темноты и одиночества. Хотели отнять у него покой до глубины сердца. Хотели отомстить человеку, который убил того, кого вы любили. Вами овладела ревность, и вы хотели уничтожить господина Охару. Не ради моего мужа. Ради себя.

Госпожа Сёко медленно положила руку священнику на плечо, нежно провела по его спине и приблизила губы к его уху.

— Но жена Акихито — я. Не вы.

— Чт…

Не дожидаясь ответа, госпожа Сёко подняла лицо, крепко сжала губы, встала во главе стола и строгим голосом сказала, оглядев всех нас:

— Прошу выслушать. Я говорю от имени семьи Тиёда. Это дело мы спрячем под розами. Он ушёл в результате несчастного случая. Никакого видео нигде не существует. Всё ясно?

— Д-да.

Мидзуки и Кобаси кивнули, и я тоже поспешно кивнул. В этих словах не допускалось ни миллиграмма возражений. Это были слова правителя.

— Поэтому и вы всё забудьте и возвращайтесь к Божьему престолу. Думаю, он тоже хотел бы, чтобы вы вспоминали счастливые дни, а не месть.

Госпожа Сёко произнесла это сильным голосом. Священник опустил глаза и бледным лицом тихо пробормотал:

— …Почему?

Его веки опустились, по щеке скатилась слеза.

— Акихито всё время говорил только о вас… Вы должны были быть поистине прекрасной женщиной. Тогда почему вы говорите такое? Почему именно вы защищаете человека, убившего Акихито?

— Субъективность человека и есть вещь такого уровня.

Священник спросил это выдавленным, хриплым голосом. Но раньше, чем госпожа Сёко успела ответить, резко сказала Сакурако. Священник явно цокнул языком, выражая раздражение: опять вы.

— Говорите так, будто всё знаете…

— Знаю. Ведь вы, в сущности, её не понимали. И, напротив, я хочу спросить: почему вы так уверены, что Охара убил господина Тиёду?

— Потому что он сбежал. Если бы не убивал, не стал бы бежать.

Священник фыркнул. В ответе слышалось раздражение: мол, что тут непонятного. Но Сакурако прищурилась и ещё более язвительно хихикнула.

— Так ли это? Он человек с положением. Даже если невиновен, он должен был бояться подозрений. Неудивительно, что он выбрал побег.

— Но если он правда невиновен…

— Подумайте как следует. Если совершил преступление, остаются доказательства. А если невиновен? Как доказать то, чего не делал? Если не делал, изначально ничего не осталось. Если бы невиновность можно было надёжно доказать, судебных ошибок не существовало бы.

На этот раз священник, похоже, не нашёл слов и лишь дрожал губами.

— Он, вероятно, не знал о существовании видео. Возможно, счёл, что обстоятельства против него.

— Э-это тоже лишь ваша субъективность!

— Справедливое возражение. В конечном счёте, пока господина Тиёды и Охары здесь нет, настоящей правды не знает никто. Разумеется, и вы тоже.

Когда Сакурако сказала это, священник уставился на неё. В его глазах был настоящий гнев, и я поспешно встал между ним и Сакурако. Я приготовился к тому, что меня могут ударить, но священник на миг показал лицо человека, которого, наоборот, ранили. Может, он заметил в моих глазах или в отражении оконного стекла своё собственное лицо. Но тут же снова задрожал всем телом от злости.

— Я пришёл сюда, готовый низвергнуть себя в ад, лишь бы исправить грех Охары. Что бы вы ни говорили, если бы не Охара, Акихито остался бы жив. Это несомненно! Нельзя подчиняться решению госпожи Тиёды!

Сжатый от гнева кулак священника, его кожаная перчатка тонко, жалобно скрипнула. Он снова посмотрел на госпожу Сёко. Она на мгновение дрогнула, но всё же прямо встретила его взгляд. Первым отвёл глаза священник.

— Скрыть всё? С таким понимающим лицом? Почему вы можете говорить такую страшную вещь? В итоге… вы всё-таки были женой только по форме. Грешной звериной тварью, которая предпочитает деньги жизни мужа!

Когда священник выкрикнул это, госпожа Сёко вспыхнула и вскинула руку. Но рука так и не опустилась.

— …Плату за разбитое окно я с вас не возьму, святой отец. Пожалуйста, возвращайтесь осторожнее.

Улыбнувшись, госпожа Сёко стремительно покинула салон. Вскоре в пустом салоне звучал только плачущий крик священника.

7

На пассажирском сиденье Kangoo, густо пахнувшем ещё наполовину распустившимися розами, которые доставили супруги Нисидзима, я молчал.

— Что такое? Злишься?

— Не то чтобы… Просто думаю, правда ли всё закончилось правильно.

— Что именно?

— Всё!

— Всё — это?

— Да всё! То, что сделал господин Охара, и то, что вы испортили спиритический сеанс! То, что священника сделали злодеем! То, что госпожа Сёко решила всё забыть! И то, что мы понимаем, как ей больно, но ничего не можем для неё сделать!

Я не скрывал раздражения и выпалил всё подряд. Сакурако громко рассмеялась.

— Это не наше дело. И ты, и я — посторонние.

— Да, но… Я вообще не думаю, что месть священника была неправильной. Конечно… священнослужитель вступил в такие отношения с мужчиной, у которого есть жена, и это нехорошо. Но господин Охара всё-таки должен понести какое-то наказание, разве нет?

Сакурако прищурилась и фыркнула.

— Послушай, юноша. Кто решил, что вывод непременно должен быть один?

— Но…

— Даже рёбер у человека двадцать четыре. Где необходимость сводить вещи к одному поспешному выводу?

— Но позвоночник, который их держит, один! Значит, правильный ответ должен существовать!

— Не позвоночник. Правильно говорить — позвонки. Можно и позвоночные кости. Но это не одна кость. Он состоит из тридцати трёх костей: семи шейных, двенадцати грудных, по пяти поясничных и крестцовых, а также четырёх копчиковых.

Сакурако ответила с видом победительницы. Я хотел возразить, но, к досаде, слова застряли. В качестве хотя бы маленького сопротивления я переключил автомобильную аудиосистему с музыкального сервера на радио. Причём посреди любимой песни Сакурако «Джек-потрошитель» её любимой группы «Сэйки Mk-II». Сакурако вскрикнула: «Что ты делаешь!» — но я сделал вид, что не слышу.

— …Не надо считать кости и всё на свете одним и тем же.

— Это одно и то же. Кости — как жизнь.

— Это слова вашего дяди?

— Нет. Старика из сувенирной лавки в Новой Зеландии.

— Что это ещё такое?

— Пока он не заболел катарактой, он, кажется, был мастером традиционной маорийской резьбы по кости. Их отношение к костям…

— Всё, хватит!

Похоже, Сакурако собиралась начать очередную лекцию о костях, так что я поспешно вернул аудиосистему на музыкальный сервер. Как раз зазвучал любимый кусок Сакурако: «Раз-ры-вай!» — и она успешно отвлеклась на песню.

— …Юноша. Ты правша?

— Что?

— Какая рука у тебя ведущая?

— Правая, но…

— Понятно. Наоэ левша.

— Э-э…?

В промежутке между песнями, пока шли слова ведущего, Сакурако вдруг сказала это. Ага, значит, Арихара левша… и? К чему это? — подумал я.

— В детстве ему постоянно говорили, что быть левшой плохо. Если он брал палочки левой рукой, еду у него забирали. К средней школе он уже одинаково хорошо пользовался обеими руками. Понимаешь? Когда он был маленьким, леворукость была «злом». Но племяннику Наоэ в этом году восемь, и он тоже, кажется, левша. Он держит палочки левой рукой и ножницы берёт левой. Никто его за это не ругает. Сейчас таков дух времени.

— Может, потому что в леворукости на самом деле нет ничего плохого?

— Верно. Но разница всего в каких-то двадцати годах.

Я понял, к чему она клонит, и раздражение снова вспыхнуло.

— …То есть, по-вашему, через сколько-то лет и убийство перестанет быть плохим?

— До такого я не дохожу. Я лишь спрашиваю: какой смысл так цепляться за добро и зло?

— Вот как?

Я хотел верить, что правильное — правильно. Может, я ещё ребёнок. Решение госпожи Сёко казалось мне достойным, но одновременно я никак не мог отделаться от чувства, что оно ошибочно.

— К тому же арест господина Охары, скорее всего, правда обернулся бы большой бедой. Госпожа Сёко, как видишь, человек очень сердечный. Раз она приняла такое решение, значит, его ареста следовало избежать. И что плохого? Она сама с этим смирилась. Не нам судить. Забудь и ты.

Даже после этих слов я не мог смириться и, прислонившись к окну, вздохнул. Хотя на дворе лето, ветер сегодня был странно холодным. Окно, запотевшее от моего вздоха, ещё какое-то время оставалось белым и закрывало мне вид.

— …У Наоэ завтра тоже есть время. В следующий раз пойдём за суши втроём.

Увидев моё мрачное лицо, она сказала это будто утешая. Видимо, она думает, что если дать мне еды, настроение сразу улучшится. Ну правда, что за человек.

— …И всё-таки удивительно, что вы поняли, что он священник, только по воротнику.

— Об этом… Если честно, я встречалась с ним раньше.

— Что?! А как же ваша хвалёная наблюдательность?!

Я невольно повысил голос, и Сакурако рассмеялась:

— Кажется, это было в прошлом году. В день, когда у меня была встреча с Наоэ. У вокзала ко мне пристали какие-то назойливые типы, и когда я подумала, что это утомительно, появился тот священник. Он, похоже, совершенно меня забыл. Но своей обычной софистикой и проповедями прогнал их.

— Не говорите так. Он же помог вам, верно? Не думаю, что он плохой человек.

— Вот как?

— Он просто хотел защитить то, что ему дорого. Любовь, справедливость, убеждения — Сакурако, вам, наверное, не понять, потому что такие вещи для вас не слишком ясны.

Моя язвительность, как обычно, до Сакурако язвительностью не дошла. «Пожалуй, верно», — сказала она с серьёзным лицом, а потом всё-таки улыбнулась мне своей самой очаровательной, озорной улыбкой.

— Мне, конечно, не пристало это говорить, но человек, одержимый чем-то одним, едва ли бывает нормален. Иногда из-за совпадения интересов с окружающими его ошибочно считают выдающимся, но в действительности до человека добродетельного ему далеко. Нижние две трети наружного носа состоят из хряща, поэтому ломаются трудно, а носовая кость твёрдая и ломкая. То же и с людьми: упрямые чаще ломают себе жизнь.

Уж кто бы говорил, правда. Но почему-то слов, чтобы это отрицать, я не нашёл.

Конец

Через несколько дней новость о передаче дела господина Охары в прокуратуру потрясла весь Хоккайдо.

Отец Йорк в итоге всё-таки принёс видео в полицию. И одновременно разослал его в разные СМИ. Наверное, он сыграл на опережение, чтобы господин Охара не смог воспользоваться деньгами и замять вину. Вскоре это переросло в огромное дело, о котором писала не только жёлтая пресса, но и экономические журналы Хоккайдо. Удар по деловым кругам оказался тяжёлым, а цепная реакция привела к другим арестам и банкротствам. Как и говорил Мидзуки, на том видео, похоже, было много доказательств махинаций, которые нельзя было выводить на свет. Говорят, покойный господин Тиёда не был плохим человеком. И всё же, наверное, в мире правильное не всегда оказывается лучшим. Как и выбор отца Йорка.

Умысел доказать не смогли, поэтому обвинения в убийстве господину Охаре удалось избежать. Но за то, что он сбежал, не вызвав скорую и не оказав помощи, его обвинили в оставлении без помощи, повлёкшем смерть, и он ушёл с должности. Господин Охара, строгий единоличный руководитель, державший на себе экономику северного Хоккайдо, словно покатился с горы: потерял всё, что строил десятилетиями, и за день до явки в полицию покончил с собой в одной из комнат своего дома. В предсмертной записке, говорят, были только слова извинения.

Так месть отца Йорка свершилась. Но потери оказались слишком велики. Мидзуки тоже ушёл с поста городского депутата. Кобаси, пусть и не распустил труппу, фактически перестал появляться на переднем плане, и в следующей постановке имя режиссёра уже было другим. Каждый раз, когда я слышал их имена в новостях или в повседневной жизни, сердце у меня сжималось. На месте избирательного штаба Мидзуки, откуда он всегда стремительно выезжал на велосипеде, теперь расположился сомнительный магазин здорового питания.

Из-за журналистов, приходивших день за днём, госпожа Сёко слегла от нервного истощения, а розарий закрылся. Розовое мороженое так и не попало мне в рот и оказалось потеряно навсегда. Может, слова, сказанные под розами, всё-таки и правда нужно хранить в тайне…

Я слышал, что после того отец Йорк уехал из Японии и начал жить за границей. Его лишили сана и изгнали из католической церкви. Был ли его донос поступком справедливого сердца, не способного вынести, что смерть господина Тиёды скрыта, или, как сказала госпожа Сёко, поступком из ревности — я не знаю.

Так или иначе, сделав несчастными многих людей, истина о смерти Тиёды Акихито была вынесена на свет. Принеся в жертву даже самого себя, о чём теперь думает отец Йорк?

Единственным утешением, пожалуй, стало то, что госпожа Сёко, к которой мы пришли в больницу, выглядела бодрее, чем я ожидал. Когда мы вошли в палату, она встретила нас той же детской улыбкой, что и в первый день знакомства.

— Когда выпишусь и немного приду в себя, хочу многое начать. Для начала — горы. Когда-то Акихито говорил, что, выйдя на покой, мы будем ходить в горы вместе. В университете он, оказывается, состоял в альпинистском клубе.

Госпожа Сёко сказала это и улыбнулась, чуть зарумянившись. Она всё так же казалась по-детски милой.

— Он часто говорил, что хочет показать мне прекрасные виды горного хребта Дайсэцудзан. Я тогда отвечала, что горные походы, наверное, тяжёлые, и мне не надо… Но теперь мне кажется, что эти виды тоже что-то драгоценное, оставленное мне им. Поэтому я должна пойти.

— Отличная идея. Я иногда хожу в горы с дедом. Если это Куродакэ, до седьмой станции можно подняться по канатной дороге и подъёмнику, а при нормальной экипировке даже новичку будет нормально. Если позовёте, я с радостью составлю вам компанию, — сказал я и расправил грудь. Лицо госпожи Сёко стало ещё радостнее.

— Правда? Хотя для дебюта горной девушки я уже немного перезрела, ничего?

— Не беспокойтесь. В наши дни среди любительниц горных походов полно женщин куда старше вас, госпожа Сёко.

Мы рассмеялись, и, словно радуясь её словам, розы, стоявшие у кровати, качнулись, а несколько лепестков плавно упали.

Сакурако, наверное, рассмеялась бы и сказала, что никаких духов нет. Но в тот миг мне показалось, что рядом с госпожой Сёко я действительно на одно короткое мгновение увидел улыбающегося господина Акихито.

Глоссарий

«Цветочная дорога 237» (花人街道237) — название ландшафтно-туристического маршрута, связанного с национальной трассой № 237 в районе Асахикавы и соседних городков. Его образ строится вокруг цветочных садов и сезонных пейзажей; в главе среди ключевых точек названы ферма Уэно и розарий Тиёда.

Осусова́кэ (お裾分け, osusowake) — японский обычай делиться с родственниками, соседями или знакомыми частью полученных либо приготовленных продуктов и подарков. В переводе этот оттенок скрыт за простым «поделиться вяленым кальмаром».

«Молодой господин» (坊ちゃん, botchan) — ласково-почтительное обращение к мальчику или молодому сыну хозяев дома. В старомодной домашней речи так могла обращаться к ребёнку няня или пожилая прислуга; именно поэтому по этому обращению Сётаро понимает, что госпожа Сёко говорит о его знакомой няне.

Дзанги (ザンギ, zangi) — особенно характерное для Хоккайдо название жареной курицы, близкой к караагэ. Для жителей острова дзанги воспринимаются как привычная домашняя и региональная «душевная еда», что прямо подчёркивается в главе.

Донабэ (土鍋, donabe) — традиционный японский толстостенный глиняный горшок. В нём готовят набэ, тушёные блюда и рис; рис, сваренный в донабэ, особенно ценят за равномерное приготовление и выраженную текстуру зёрен.

Итадакимасу (いただきます, itadakimasu) — традиционная формула перед началом еды, приблизительно передающая смысл «с благодарностью принимаю». Часто произносится со сложенными перед грудью ладонями; в русском тексте этот жест передан как «сложив ладони и поблагодарив за еду».

Юмэпирика, нанайцубоси и хоси-но юмэ (ゆめぴりか / ななつぼし / ほしのゆめ) — сорта риса, выращиваемые на Хоккайдо. Юмэпирика позиционируется как особенно престижный сорт с выраженной упругой и слегка клейкой текстурой; в главе его даже называют «северным косихикари», тогда как нанайцубоси и хоси-но юмэ представлены как более повседневные, но тоже качественные сорта.

Сбор фруктов (〜狩り, -gari) — популярный в Японии формат сезонного отдыха, когда посетители фруктового сада сами собирают и едят урожай. Отсюда названия вроде ichigo-gari — сбор клубники или sakuranbo-gari — сбор черешни; в окрестностях Асахикавы такие поездки особенно распространены летом.

Гастроптоз (胃下垂, ikasui) — опущение желудка ниже его обычного анатомического положения. В главе Сакурако отдельно опровергает распространённое бытовое представление, будто гастроптоз сам по себе объясняет необычно большой аппетит и худобу.

Накахара Тэйдзиро и Сунадзава Бикки (中原悌二郎 / 砂澤ビッキ) — скульпторы, тесно связанные с культурой Хоккайдо. Сунадзава Бикки — один из наиболее известных айнских мастеров XX века, прославившийся прежде всего работой с деревом; упоминание их произведений подчёркивает местный, хоккайдский характер интерьера дома Тиёды.

Санроку-гай (さんろく街, Sanroku-gai) — главный развлекательный квартал Асахикавы с большим количеством ресторанов, баров и ночных заведений. Именно на его окраине расположен дорогой суши-ресторан «Дзэнмото», которым Сакурако соблазняет Сётаро.

Эдзо-аваби и тунец из Тои (蝦夷アワビ / 戸井産マグロ) — региональные морские деликатесы Хоккайдо. Эдзо-аваби — северная разновидность морского ушка, особенно ценимая в японской кухне; Тои на юге Хоккайдо известен высококачественным тунцом, который в главе сравнивают со знаменитым тунцом из Омы.

Коккури-сан и доска Уиджа (コックリさん / ウィジャ・ボード) — близкие по принципу спиритические гадания. Коккури-сан — японская игра с «вызыванием духа», особенно известная как школьная страшилка; в главе Сакурако сравнивает с ней западную доску Уиджа. По Уидже перемещают специальный указатель — планшетку (プランシェット, puranshetto), которая якобы движется под воздействием духа и складывает ответы из букв.

Гарпократ (ハルポクラテス) и «под розой» — Гарпократ в поздней греко-римской традиции воспринимался как бог молчания и тайны, а роза стала одним из связанных с ним символов. Отсюда происходит западное выражение sub rosa — буквально «под розой», то есть «втайне, конфиденциально»: эта символика напрямую объясняет название главы «Под розовым кустом».

Позвонки (椎骨, tsuikotsu) — отдельные костные элементы позвоночного столба. Сакурако приводит схему из 33 позвонков: 7 шейных, 12 грудных, 5 поясничных, 5 крестцовых и 4 копчиковых; у взрослого человека крестцовые, а обычно и копчиковые позвонки срастаются между собой, поэтому позвоночник не является одной цельной костью.

Маорийская резьба по кости — традиционное искусство коренного народа маори Новой Зеландии, включающее изготовление резных украшений и подвесок из кости. Для маорийской культуры такие изделия могут иметь не только декоративное, но и символическое значение, поэтому случайное знакомство Сакурако с мастером закономерно превращается для неё в очередной повод рассуждать о костях.

Леворукость (左利き, hidarikiki) — в Японии, как и во многих других странах, детей прежде нередко пытались переучивать пользоваться правой рукой; особенно заметно это было в таких бытовых навыках, как письмо и еда палочками. Рассказ Сакурако о Наоэ показывает, насколько отношение к леворукости изменилось всего за одно поколение.

Носовая кость (鼻骨, bikotsu) и хрящ (軟骨, nankotsu) — наружный нос состоит не только из костной ткани: значительную часть его нижнего отдела формируют хрящи, тогда как небольшие парные носовые кости расположены выше. Именно различие гибкого хряща и более хрупкой кости Сакурако превращает в метафору человеческой непреклонности.

Дайсэцудзан и Куродакэ (大雪山連峰 / 黒岳, Daisetsuzan / Kurodake) — Дайсэцудзан — обширный горный район в центральной части Хоккайдо; Куродакэ — одна из его известных вершин. В главе отмечается, что значительную часть подъёма на Куродакэ можно преодолеть по канатной дороге и кресельному подъёмнику, поэтому гора популярна и среди менее опытных туристов.

Яма-гяру (山ガール, yama-gāru) — буквально «горная девушка»: популярное японское обозначение женщин, увлекающихся походами и альпинизмом, особенно распространившееся вместе с модой на доступный и стильный горный туризм. Именно этот термин в русском переводе передан шутливым «дебютом горной девушки».