3 века назад
Спустя 2 дня после свадьбы Селии
Утро встретило Адель не свежестью, а тяжестью – будто за ночь на душу ей положили тёплый, влажный камень. Она два дня не видела Селию. Два дня мать мягко, но неумолимо удерживала её дома, приговаривая: «Брачные дни, дорогая. Не время для визитов». Адель лишь сжимала кулаки под столом, не желая даже думать о значении этих слов.
Ноги сами принесли её на луг, к их дубу. Море сегодня было не ласково-синим, а свинцовым, тяжёлым – отливало металлом. Она скинула стерлядки, чувствуя, как острая трава колет подошвы. Взгляд потянулся вверх. Две голубые полоски – её и Селии – трепыхались на ветру, как пойманные бабочки. Обе ещё трепетали. Но одна уже была в банке.
– Скучаешь?
Адель вздрогнула. Селия стояла в трёх шагах, в простом зелёном платье. Волосы аккуратно заплетены, лицо вымыто, улыбка натянута. Только глаза – огромные, с тёмными кругами – выдавали всё.
– Селия! – Адель вскочила, обняла подругу и почувствовала, как худое тело в её объятиях дрожит мелкой, частой дрожью, будто от холода. – Что случилось? Говори. Сейчас же говори.
Селия сделала глубокий вдох, словно готовилась нырнуть на глубину. Её пальцы вцепились в рукава Адель.
– Я в порядке, – начала она механически, но голос сорвался. – Флинт. Его зовут Флинт. Он торговец. Из Неаполиса.
– Из Неаполиса? – эхом отозвалось в голове Адель. Как Отто?
– Он почти не бывает дома, – продолжила Селия, и её слова потекли быстрее, сбивчиво. – Матушка плачет. Отец... отец...
Она замолчала, её взгляд стал стеклянным, направленным куда-то внутрь себя. Адель тихо присела на траву, потянув подругу за собой. Селия упала рядом, как подкошенная.
– Отец проиграл меня, – выдохнула она. Звук был такой тихий, что его почти унёс ветер. Но смысл ударил с физической силой.
Воздух под дубом вдруг стал густым и липким. Адель не поняла — не не поверила, а именно не смогла сложить эти слова в осмысленную картину. «Проиграл» — это про деньги, про землю. Не про людей. Не про живых, дышащих, смеющихся девушек.
– …ставкой, – долетел до неё обрывок. – Как вещь.
Тогда пришло понимание. Оно не пришло в голову – оно упало в живот, тяжёлым, холодным комом, и оттуда стало растекаться ледяными прожилками по всему телу. Руки сами сжались, вырвали клочья травы. Горло сдавило так, что нельзя было вдохнуть.
– Вещью? – её собственный голос прозвучал чужим, сплющенным.
Селия кивнула, уткнувшись лицом в колени. Плечи её мелко дёргались.
И только сейчас, сквозь ледяной шок, прорвалась ярость. Не девичья обида, а настоящая, белая, беззвёздная ярость. Та, от которой сжимаются челюсти и темнеет в глазах. Она подняла голову и посмотрела на ленточки на дубе. Они трепетали также наивно, также глупо.
– Он ответит, – прошептала Адель. Голос был тихим, но в нём звенела сталь, которой раньше в нём не было. – Клянусь тебе. Он ответит.
Она обняла Селию крепче, чувствуя, как та вся съёживается, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться. Но раствориться было некуда. Мир оказался твёрже и жесточе, чем они думали.
В этот момент с луга донёсся насвистываемый мотив. Легкомысленный, размашистый. Отто. Он шёл, заложив руки за спину, и весь его вид говорил о беззаботном утре и хорошем расположении духа.
Увидев девушек, он замедлил шаг, улыбка сползла с его лица.
– Кажется, я не вовремя? – спросил он осторожно.
– Вы всегда вовремя, там, где я, – сказала Адель. Её голос всё ещё дрожал от ярости, и она видела, как Отто это заметил. – Скажите, вы из Неаполиса. Знаете торговца по имени Флинт?
Отто нахмурился, перебирая в памяти лица, имена.
– Нет, – наконец сказал он. – Никогда не слышал. А в Неаполисе торговцев, как ракушек на берегу. Это… его муж? – Он кивнул в сторону Селии, всё ещё сидевшей, пригнув голову.
Адель лишь кивнула. Отто отступил на шаг, и на его лице мелькнуло то же самое недоумение и отвращение, что только что выжгло душу ей.
Потом он сделал неожиданное. Не стал расспрашивать. Не стал утешать пустыми словами. Он просто сел на траву поодаль и начал рассказывать какую-то нелепую историю о том, как в Неаполисе один торговец попугаев перепутал клетки и вместо учтивых птиц продал разъярённых мартышек богатой старухе. Голос у него был спокойный, ровный, и поначалу Адель хотела закричать, чтобы он замолчал.
Но через пять минут Селия тихо всхлипнула – не от горя, а от сдавленного смеха. А ещё через десять они уже втроем хохотали до слёз над злоключениями несчастного торговца. Это был смех с надрывом, смех-передышка, смех, которым пытались отгородиться от пропасти, зиявшей в двух шагах.
Когда Селия, немного успокоившись, ушла домой – «поделиться хорошим настроением с матушкой», – на лугу воцарилась тишина. Тяжёлая, но уже не такая удушающая.
– Я пойду на рынок, – вдруг сказала Адель, поднимаясь. Колени у неё слегка дрожали. — Купить сладостей. Надо… надо что-то делать.
– Я с вами, – тут же встал Отто. – Погода… погода всё ещё замечательная.
И в его тоне она услышала то же, что чувствовала сама: неловкое желание делать, двигаться, лишь бы не оставаться наедине с тишиной, которая снова начинает шептать страшные вещи.
Рынок в полдень был шумным и пахучим: рыбой, специями, горячим хлебом. Но сегодня этот запах показался Адель грубым, навязчивым. Она шла, глядя под ноги, стараясь не встречаться взглядами с людьми. Возле стойки со сладостями она заметила группу чужаков — шумных, с красными лицами, распивавших прямо у лотка что-то из темных бутылок. Это были те самые торговцы с корабля. Их громкий смех резал ухо.
– Вы боитесь? – тихо спросил Отто, заметив, как она замерла.
– Нет, – ответила она автоматически. – Просто... возьму и уйдём.
Она сделала шаг к прилавку – и в этот момент мир перевернулся.
Сначала был звук – громкий, пьяный рёв прямо над ухом. Потом – удар в спину, сбивающий с ног. Она не упала – её швырнули на каменную плиту. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Во рту запылило и закровоточило от прикушенной губы.
И, прежде чем она поняла, что происходит, на неё обрушилась тяжесть. Тёплая, живая, пахнущая потом, дешёвым вином и чем-то животным. Мужское тело придавило её ноги к земле.
– Красавица... – прохрипел голос у неё над головой.
Она видела не лицо – а заплывшие поры, жёлтые зубы, слюну в уголках рта. Видела руки – крупные, грязные – которые не просто легли, а обхватили её бёдра сквозь тонкую ткань платья. Пальцы впились в плоть с отвратительной, собственнической уверенностью. Ткань затрещала.
Мысль пришла ясная и леденящая: «Так берут вещь. Так хватают кувшин. Так держат мешок с мукой».
Она закричала. Звук застрял в горле, вышел хрипом. Адель била кулаками по широкой спине, но удары были жалкими, детскими, как стук бабочки о стекло. А вокруг стояли люди. Много людей. Их лица плыли над ней, как бледные луны. Никто не двинулся. Никто не закричал. Они просто смотрели.
В этот миг её накрыло не страхом, а всепоглощающим, огненным стыдом. Он жёг сильнее, чем боль в разбитых ладонях, сильнее, чем тяжесть на ногах. Он прожигал её насквозь.
И вдруг тяжесть исчезла. Её дёрнуло вверх, как будто куклу оторвали от пола. Над ней встала спина Отто. Она вся напряглась, дрожала от сдерживаемой ярости. Он не просто оттаскивал того мужчину. Он отрывал его, как отдирают присосавшуюся пиявку.
– Бесстыжий! – голос Отто, обычно такой спокойный, прорвал рыночный гамм, как удар грома. Он встряхнул пьяного, как тряпичную куклу. – Ты в своём уме? Похотливый пес! Да я...
Он наклонился к его уху, и шепот, долетевший до Адель, был страшнее крика. Полный тихого, обещающего насилия:
– ...сожму твою глотку, пока глаза не лопнут. Понял?
Пьяница, встретившись с его взглядом, мгновенно протрезвел от ужаса.
В этот момент к ним протиснулся статный мужчина в дорогом камзоле. Он одним взглядом оценил ситуацию: плачущую девушку на земле, яростного юношу и своего перепуганного подчинённого.
– Генрих! Опять?! – рявкнул он и отвесил пьянице звонкую пощёчину. Потом повернулся к Отто, и его взгляд скользнул по Адель, лежащей на земле. Взгляд был быстрым, сканирующим – не сочувствие, а оценка. Адель почувствовала это кожей и снова сжалась.
– Мои извинения. Я – Матс Норд, глава этой… компании бездельников. Вашей подруге нужен врач?
– Ему не стоило прикасаться к ней, – сквозь зубы процедил Отто, уже опускаясь на колено рядом с Адель. – Можете идти? – спросил он, и его голос снова стал мягким, но в глубине глаз всё ещё бушевала буря.
Адель попыталась встать, но колено подвело – резкая боль пронзила ногу. Слёзы, которых не было от страха, хлынули от боли и унижения.
– Без сладкого осталась, – вдруг выдавила она сквозь рыдания, и сама удивилась этой нелепой, сбивчивой мысли. – И… и ногу подвернула.
Отто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое – не просто сочувствие, а глубокое, потрясённое уважение. В такой миг – шутить?
– Будет Вам и сладкое, и нога заживет, – сказал он твёрдо. – А сейчас прошу прощения.
Он аккуратно, но решительно поднял её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, затем прикусила губу, стараясь не расплакаться снова. Было неловко, стыдно, но под этим слоем стыда пробивалось другое чувство – острая благодарность за эту твёрдую опору, за то, что он уносил её отсюда.
Адель на миг встретилась взглядом с пьяницей. Тот смотрел на неё не с раскаянием, а с обидой и злобой. Как будто она что-то у него отняла.
Этот взгляд она запомнит. Надолго.
Отто нёс её не спеша и старался не трясти. Она молчала, прижавшись щекой к его груди. Пахло морем, чистым холстом и чем-то ещё – безопасностью. Впервые за этот день она смогла сделать глубокий, хоть и прерывистый, вдох.
Дом де ла Мер стоял, как всегда, прочный и надежный. Отто постучал ногой в дверь.
Её открыла Ада. Сначала на её лице отразилось привычное ожидание увидеть дочь. Потом – молниеносный сдвиг. Глаза расширились, впились в незнакомца, держащего её ребёнка на руках, в грязное, разорванное платье. Весь её материнский мир сузился до этой картины.
– Кто вы? – её голос не был криком. Он был холодным, острым лезвием. – Что вы сделали?
Она шагнула вперёд, руки уже тянулись, чтобы забрать Адель, но её пальцы на миг вцепились не в дочь, а в запястье Отто – проверяя, оценивая, владеет ли он ситуацией.
– Мама, он помог... – слабо прозвучал голос Адель.
Только тогда Ада отступила на полшага, но её взгляд не отпускал Отто ни на секунду.
Из глубины дома появился Асбьерн. Он подходил медленно, не смотря на Отто. Его глаза – прищуренные, внимательные – изучали дочь. Считывали каждую деталь: землю на локте, кровь на губе, дикий, несвойственный ей испуг в глазах. Он видел не просто испачканное платье — он видел осквернение. И его лицо стало каменным.
Убедившись, что Адель в сознании, что она узнаёт их, он перевёл свой тяжёлый, неумолимый взгляд на Отто.
– Рассказывайте, – сказал он.
Отто, не опуская Адель, коротко и чётко изложил суть. Без пафоса, без геройства. Просто факты: «На неё напали на рынке. Я оттащил того человека. Она повредила ногу. Я донёс».
В комнате повисла тишина. Ада, наконец, взяла дочь из рук Отто, и её прикосновения, обычно такие мягкие, были теперь жёсткими, деловитыми.
– Благодарю, – наконец произнёс Асбьерн. Голос был ровным, но в нём не было ни капли тепла. – Назовите имя.
– Отто.
Асбьерн кивнул, как будто ставя в каком-то внутреннем списке галочку.
– Извините за холодность. В наше время… – он не договорил, но всем было ясно окончание фразы. В наше время доверять – роскошь, которую нельзя себе позволить.
Когда дверь закрылась за Отто, в доме повисла не тишина, а напряжённое молчание, густое, как смола. Ада, не говоря ни слова, повела дочь наверх. Её движения были резкими, точными – она молча принесла таз с тёплой водой, начала смывать с лица Адель пыль и кровь. Тряпка двигалась жёстко, почти грубо, но Адель не моргнула. Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как под кожей застывает новая, холодная ясность.
– Всё хорошо, солнышко, – бормотала мать, но её голос дрожал. – Всё прошло.
Адель кивнула, не потому что соглашалась, а потому что поняла: ничто не прошло. Мир только что показал ей свою изнанку – грубую, мужскую, властную. И она приняла это к сведению. Не как жертва, а как командир, изучающий карту местности, где придётся вести войну.
Оставшись одна, она не упала на кровать в истерике. Она подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё та же Адель, только чётче. Те же глаза, но теперь в них не было растерянности – только пристальный, оценивающий взгляд. Щёки горели не от стыда, а от невысказанного гнева, который она решила приберечь для более подходящего момента.
Она сняла разорванное платье, аккуратно сложила его и взяла иглу. Села у окна, где падал последний солнечный свет, и начала шить. Каждый стежок был методичным, точным, сильным. Она не зашивала стыд. Она чинила броню.
–Только грех на душу взял.
Настоящее время
Агата Престон
Агата выскочила из квартиры Далии и направилась в «Ситверум». В ее голове вихрем кружились мысли.
«Метка, метка, метка...»
Как только детектив пришла в участок, то сразу же дала распоряжение обследовать остальные трупы еще раз.
Зайдя в свой кабинет, Агата схватилась за папку с делом и открыла отчет о предыдущих смертях.
– Ничего нет... А если...
Она взяла свой телефон и набрала номер. После того, как она услышала голос по ту сторону провода, сказала:
– Без меня не начинайте. Я еду.
Вернув папку на место, Агата поехала в морг. Патологоанатом уже ждал ее.
– Давайте начнем с самого первого.
– Что-то произошло? Зачем нам обследовать то, что уже было обследовано?
– Делайте, что говорю.
Врач открыл холодильник и выкатил труп. Лицо и тело были осевшими и искаженными, а кожа синей. Агата надела маску прежде, чем увидела убитого.
Девушка откинула простыню.
– Выкатывайте остальных.
Надев перчатки, девушка взяла руку трупа и подняла ее вверх, открывая обзор на ребра.
– Та же метка, – детектив взяла телефон и сфотографировала улику.
Осмотрев остальные трупы, Агата убедилась, что на всех одна и та же метка. Сфотографировав каждую и поблагодарив врача за сотрудничество, девушка вернулась в «Ситверум», приложив к отчету фото. После она понесла папку начальнику.
– Как ты до этого додумалась?
– Просто решила перепроверить.
– Отлично. Ты уже узнала, что значит надпись?
– Еще нет. Мне нужен доступ в архив.
Начальник не стал спрашивать зачем, лишь выписал Агате доступ.
Выйдя из кабинета, Агата сразу напечатала Далии сообщение.
«Мне нужна твоя помощь».
– Я уверена, что ты что-то знаешь, Далия, – убеждала Агата себя.
Далия Мортен
После ухода Агаты, я собралась и поехала в парк, рядом с которым соседствовал порт. Облака затянули небо, уже свечерело. В парке гуляли парочки, семьи с детьми, и я со своим телефоном. В центре парка стоял огромный дуб, огражденный перегородками. Дерево было настолько огромным, что человек рядом с ним казался букашкой. Я подошла и оглядела его, заметив, что наверху на одной из веток трепыхались две ленточки, потрепанные временем. Губы расплылись в улыбке.
– Даже не знаю, что заставило меня улыбнуться сейчас, – подумала я и бросила взгляд на море. Не успев погрузиться в свои мысли, телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Агаты:
«Мне нужна твоя помощь».
–Какая помощь?
Я напечатала ей, что можем встретиться у меня через час, на что Агата дала согласие.
Вернувшись домой, я переоделась и заварила чай. Агата пришла сразу за мной. Она стояла на пороге с рюкзаком на плечах и пакетом в руках, который был тяжелым.
– Заходи, – я отошла в сторону пропуская подругу.
Агата вошла и бросила свои вещи.
– Я останусь у тебя. Будем читать книги!
Я удивленно подняла брови.
– Что ты сделала?
– Я сегодня была в морге. Мы проверили остальные трупы, на них та же метка. Мне нужно узнать, что она значит и для чего ее оставляет убийца.
Она произнесла это все так быстро, что мне понадобилось несколько минут, чтобы переварить информацию.
– Так тебе нужна в прочтении книг? Разучилась?
Агата подошла ближе ко мне, смотря хитрым взглядом.
– Ты – эзотерик, черт возьми. Я уверена, ты что-нибудь знаешь из истории нашего города. Особенно мистическую его часть.
– Ты всерьез думаешь, что здесь замешана мистика?
Агата выдохнула.
– Иначе я не могу объяснить то, что все трупы обезвожены.
– Я поражена.
– И все-таки, ты знаешь что-нибудь о метке?
Я задумалась.
– Надпись на ней «Poena», она означает «возмездие», «месть», «наказание». В таком духе.
Я потерла ладони, а Агата задумалась.
– Кто и за что мстит тогда? Вообще, вся эта история напоминает действительно «Кровавую сухоту», которая была в 3000 годах. Тогда трупов находили по всему городу.
– И поэтому ты полезла в архив?
– Да, возможно, мы найдем схожие детали, с той же меткой, например. Так будет проще понять, по какой схеме убийца выбирает жертв, и кого мы вообще ищем.
Мы уселись с Агатой на коврик, раскладывая перед собой книги. Я принесла тарелку фруктов и, взяв оттуда яблоко, надкусила его. Агата наблюдала за мной, а я поморщилась.
– Фу, какое горькое. Раньше яблоки были вкуснее.
Подруга рассмеялась.
– Ну и скукурузила ты лицо, но я с тобой согласна.
Мы листали книги одну за другой, но пока ничего не нашли. Агата постепенно засыпала, спрашивая:
– Ты что, вообще спать не хочешь?
– Я сбила себе режим. Поспи, я еще почитаю, и, если что запишу тебе все в блокнот.
– Спасибо тебе большое.
За чтением я и не заметила, как уснула. Во сне, я ощутила будто кто-то сжал мое бедро. До боли. Меня поглотила паника. Страх. Мне словно кислород перекрыли.
– Не трогайте меня, прошу! Отпустите! – девичий голос срывался на визг, – помоги мне! ПРОШУ, ПОМОГИ!