Настоящее время
Агата Престон
Машина не заводилась с первого раза. Двигатель взвывал, а в звуке Агате слышался тот самый мокрый всхлип. Она ударила ладонью по рулю, но все-таки завела.
Дождь бил по лобовому стеклу, и каждый удар капли оставлял не круглый след, а вытянутый, похожий на отпечаток пальца. Нет, на стопу. Маленькую, изящную. Агата резко включила дворники. Стекло очистилось, но образ остался – на сетчатке, на самой поверхности мыслей.
– Недостаток сна. Сенсорная перегрузка. Гипогликемия, — затараторил внутри голос детектива, ровный, белый, стерильный. Но он разбивался о простой, неопровержимый факт, ощутимый до сих пор в правой руке: холодная, бархатистая влажность бумаги. Та влага не была потом. Она была чужой.
Она припарковалась за два квартала от дома Далии. Ноги несли ее по мокрому асфальту, и ей казалось – нет, она знала – что за каждым ее шагом, отставая на долю секунды, раздается второй. Тихий, аккуратный, мокрый. Она не оборачивалась. Оборачиваться – значило увидеть. А видеть это снова она бы не выдержала.
В лифте зеркальные стены стали для нее пыткой. Она уставилась в пол, в свои промокшие ботинки, и вдруг с отчетливой ясностью представила, как между ними и стеной кабины, в отражении, медленно проступают два бледных, влажных отпечатка босых ног...
Звук прибытия на этаж. Агата выскочила, едва двери разъехались.
Далия Мортен
Я подошла к своей квартире и замерла. Агата стояла, прислонившись к косяку, но это сложно было назвать тем, что она стояла. Она больше напоминала марионетку с перерезанными нитями: колени подкашивались, спина сползала по стене, а пальцы, судорожно сжимавшие скомканный листок, дёргались мелкой, неконтролируемой дрожью. Её лицо в свете тусклой подъездной лампы было цвета влажного пепла.
– Агата? – она медленно подняла на меня взгляд. Не увидела – узнала. В её глазах плескалась не паника, а глубокая, животная отрешённость, как у зверя, загнанного в угол невидимым хищником.
– Не… могу, – её губы едва шевельнулись, звук вышел сиплым, будто сквозь песок. – Ноги… не держат.
Я бросилась вперёд, подхватила её под мышки, прежде чем она осела на пол. Её тело было ледяным и удивительно тяжёлым, будто налитым свинцом. От неё пахло – нет, несло – резкой, пронзительной солью, как от высохшей на солнце водоросли, и под этим запахом витала едва уловимая, сладковатая нота старой меди. Крови.
– Стой, стой, я тебя держу. Сейчас зайдём.
Ключ дважды выскальзывал у меня из мокрых от волнения пальцев. Наконец дверь поддалась. Я почти втащила Агату внутрь, прислонила к стене в прихожей и, сбросив свою сумку, вернулась к ней. Она стояла, закрыв глаза, и часто-часто дышала, словно только что вынырнула с глубины.
– Всё, дома. Всё.
Я сняла с неё промокшее пальто. Под ним блузка тоже была влажной на ощупь. Потом опустилась на корточки, чтобы снять ботинки. Мои пальцы коснулись её лодыжек. Кожа была ледяной.
– Холодно, – прошептала она, и это было не жалобой, а простой, безэмоциональной констатацией факта, от которого стало ещё страшнее.
Я накинула на неё тяжёлый плед с дивана, укутала с головой, как ребёнка, и повела в гостиную. Усадила на диван. Её взгляд упёрся в одну точку на ковре, она продолжала мелко дрожать.
Чайник зашипел на кухне. Звук, обычно такой домашний и успокаивающий, заставил Агату вздрогнуть и сжать плед так, что побелели костяшки. Я быстро вернулась с двумя чашками, поставила одну перед ней.
– Пей. Медленно. Смотри на меня.
Она медленно перевела на меня взгляд. В нём появилась слабая искра осознания.
– Далия?
– Я здесь. Пей.
Она потянулась к чашке, но её пальцы не слушались. Чашка зазвенела о блюдце, чай расплёскивался. Я мягко взяла её ладони в свои, обхватила ими чашку снаружи, помогая поднести к губам. Она сделала маленький глоток, потом ещё. Постепенно, от тепла моего прикосновения и пара от чая, дрожь в её руках начала утихать. Она вдохнула глубже.
– Я… я не могу перестать их видеть, – выдохнула она, и её голос наконец приобрёл оттенок, не ужаса, а ошеломлённой растерянности.
– Кого?
– Следы.
Она отпила ещё чаю, и слова полились тише, но быстрее, как будто пробка вылетела.
– Я была в архиве. Там… папка. По «Кровавой сухоте». Там был рисунок. И свет погас. Не просто выключили. Погас, будто его… высосали. И стало темно. Как в погребе. Или на дне.
Она замолчала, прислушиваясь к эху своих слов в собственной голове.
– И были шаги. По мокрому. Ближе. Крикнула. Тишина в ответ была такая… сырая. И пахло. Солью. Гнилью какой-то. И… кровью. Потом свет моргнул. И я их увидела.
Она оторвала взгляд от чашки и уставилась прямо на меня, глаза округлились.
– На полу. От стеллажа к столу. Чёткие отпечатки. Босых ног. Женских. Они вели прямо ко мне и обрывались. В сантиметре от моих ботинок.
Она резко втянула ноги под себя на диван, завернулась в плед ещё туже.
– Комната была пуста. А на бумаге… – она кивнула на скомканный, всё ещё зажатый в её кулаке листок, – …было мокро. Будто на неё капнули. Морской водой.
Я молча протянула руку. Она разжала пальцы. Листок был действительно влажным на ощупь, угольный рисунок поплыл в нескольких местах. Я аккуратно разгладила его на столе.
– Ты не сошла с ума, – тихо сказала я. – Ты что-то увидела. И этот рисунок… Агата, посмотри.
Я повернула листок к свету. На нём углём был набросан силуэт в развевающемся плаще. Небрежно, но узнаваемо.
– Это… плащ? – её голос окреп, в нём проснулся профессиональный интерес, заглушающий остатки паники.
Она резко сбросила плед, подошла к столу, где лежал её ноутбук. Её движения были ещё скованными, но уже целеустремлёнными. Она вставила флешку, запустила запись с площади, промотала до нужного момента. Чёрно-белое изображение: переулок, фигура в белом плаще.
Она приложила мокрый лист к экрану. Силуэты совпали. Почти один в один.
– Боже, – прошептала она. – Это он. Оно. Кто бы это ни было.
Она присела рядом со мной, пристально вглядываясь.
– Увеличь вот здесь, – я указала на пояс фигуры на видео. – На поясе что-то есть.
Агата приблизила изображение. На поясе, среди складок ткани, висел круглый предмет, похожий на медальон или крупную монету. На мокром рисунке в том же месте было намечено то же самое.
Я взяла лупу с полки и поднесла к рисунку. Под лупой проступили крошечные, выведенные тончайшим пером буквы на медальоне «Poena».
– Вот оно, – выдохнула я.
Агата откинулась на спинку стула и провела руками по лицу, будто стирая с него остатки ледяного ужаса. На смену им пришла сосредоточенная, почти свирепая усталость.
– «Возмездие», – сказала она, вспоминая мой перевод. – Ты что-нибудь еще знаешь?
Она посмотрела на меня.
Я вздохнула и поднялась.
– Сначала поешь. И я поем. На пустой желудок такие разговоры не ведут.
Я разогрела пасту с креветками – её старый фаворит со студенческих времён. Запах чеснока и морепродуктов постепенно вытеснил из воздуха призрачный запах соли. Агата ела механически, но с каждым куском в её глазах возвращалось больше жизни, а в позе – твёрдости.
– Почему эзотерика, Далия? – спросила она вдруг, отодвигая тарелку. – Серьёзно. Не потому, что «интересно». Почему именно это?
Я отпила чаю, подбирая слова.
– Потому что это язык. Язык, на котором прошлое кричит в тишине. Кричит так, что заглушить можно только одним – научившись его слушать. Я всегда чувствовала, что наш город… он не просто стоит на море. Эзотерика – это попытка расшифровать это воспоминание.
Агата кивнула, как будто это был единственный логичный ответ.– И что говорит это воспоминание о «Кровавой сухоте»? В архиве ничего нет. Только эта папка. Как будто её специально вырвали из истории.
– Если и вырвали, то только в вашем архиве, – поправила я.
Я подошла к книжной полке, а именно к старой, потрёпанной папке. Извлекла из неё несколько пожелтевших листов – копии из университетского архива, газетные вырезки 3100-х годов. Положила перед Агатой.
– «Сухота» была не просто серией убийств. Это был цикл.
Агата жадно уткнулась в бумаги, её глаза бегали по строкам.
– Пропала девушка… За месяц до первой «сухоты» … – она пробормотала. – И дальше… каждые сто лет? После «Шёпота Лун»?
– Механизм всегда один: праздник, а затем... Обезвоженные тела. Метка «Poena».
Агата оторвалась от бумаг. Её мысли уже работали с привычной детективной скоростью. Она прижала к своим губам кулаки.
– Я все равно ничего не понимаю, черт. И даже не могу объяснить то, что было в архиве.
– Я тоже не могу найти объяснения тому, что ты там видела. Может тебе показалось? – я поглаживала подругу по плечу.
– Может, я вообще просто устала и навыдумывала себе. В конце концов, всему должно быть разумное, логичное объяснение, – Агата устало начала растирать лицо. – Я хочу сходить в аптеку. Купить успокоительные.
– Я схожу с тобой, мне надо купить краску для волос. Корни отрасли.
Она кивнула. Мы закончили есть и начали собираться. Агата была глубоко в раздумьях, я лишь наблюдала за ней. Бледность с ее лица не сходила.
– Ты готова? – спросила я, намеренно вырывая ее из собственных мыслей.
– А? Да, пойдем.
Агата пошла к выходу, я за ней.
Мы зашли в аптеку и купили пару пачек лекарств, а после вернулись ко мне в квартиру. Я попросила Агату помочь мне в покраске волос: они у меня были густые и длинные, что создавало некоторые трудности.
Я сидела на стуле в ванной комнате, держа в руке миску с разведенной краской. Агата макала кисть в нее, после нанося мне на волосы.
– Откуда у тебя седые волосы? – внезапно Агата начала ворошить пробор моих волос. – И почему их так много?!
Сначала я не поняла вопроса, потом опешила.
– Профессия преподавателя вызывает стресс, – я хихикнула.
– Кошмар. Тебе ведь... Двадцать семь лет, а ты уже почти бабка.
Я неловко улыбнулась.
– Я не хотела тебя обидеть, Далия. Правда.
– Я знаю, ничего. Если это вызывает у тебя улыбку – ладно.
Я улыбнулась ей, а она мне в ответ. Как только Агата закончила меня красить, то сразу ушла на кровать. Остаток вечера прошел в спокойствии, по крайней мере для меня. Агата была немногословна.
– Ты выпила успокоительное? – спросила я, тряся коробкой купленных лекарств.
– Да. Спасибо, – она замолчала, раздумывая. – Знаешь, я весь день думала...
– Я заметила, – я ее перебила, посмеявшись.
– Да, – она улыбнулась, – я действительно не могу объяснить то, что видела, мне кажется, я просто немного устала. Признаюсь, перед тем как приехать к тебе, я не спала дня два, наверное.
– А-а-а, вот оно что. Тогда все понятно. Агата, я тебе постоянно твержу, чтобы ты не забывала отдыхать. Забыла, как закончил твой отец? – ее отец умер от инфаркта. И точно также, как и Агата, пренебрегал сном, отдавая всего себя работе.
– Я помню.
– Не живи работой, мир дышит. Дыши вместе с ним.
Я села на кровать, протягивая ей леденец на палочке. Она взяла его и начала разглядывать.
– Я боюсь, что в этот раз облажаюсь.
– Ты? Облажаться? Не смеши меня, детектив Агата Престон.
Палач, который вершит суд
В пабе, который находился на окраине города, у самого моря, проходило выступление местной знаменитости. Начинающая певица Медисон Дей.
Она собирала вокруг себя молодую аудиторию девушек и парней. Исполняя очередную песню, каждый подпевал ей. Из толпы в Медисон прилетел огромный букет цветов, лепестки которых разлетелись по сцене. Девушка харизматично присела на корточки, поднимая букет.
– Благодарю всех, что пришли сюда, спасибо за ваши подарки и поддержку!
Она улыбалась, обнажая свои белоснежные зубы. Договорив, свою речь в микрофон, она махала свободной рукой своим фанатам, собираясь покинуть сцену, уходя за кулисы в гримерку.
– Мы любим тебя, Медисон! – слышалось из толпы.
– Какая она великолепная!
– Это тот самый артист, которого не испортила слава!
Стоило Медисон скрыться за кулисами, она зло швырнула букет в своего менеджера, а улыбка сползла с ее лица.
– Придурки. Пошли к гримерку, мне нужно смыть этот уродливый макияж.
Девушка пошла вперед, а менеджер – такая же молодая девушка – за ней. Медисон шла, а в такт ее шагам, черные как смоль волосы, собранные в хвост, качались в разные стороны. Хлопнув дверью в гримерную, певица села на стул.
– Что ты стоишь? Бери ватные диски, смывай мне макияж, – она обращалась к своему менеджеру, которая погрузила букет в вазу с водой.
– Я? – она удивилась.
– Черт возьми, – Медисон потерла брови, – да, ты, твою мать. Не я же должна это делать.
– Это не входит в мои обязанности.
– Что ты сказала? – Медисон перевела взгляд на девушку. А затем медленно начала подниматься со стула.
Медленно двигаясь в сторону менеджера, она сжимала кулаки. Менеджер стояла на месте, смотря в глаза знаменитости.
– Как ты вообще смеешь мне отказывать? Где ты, и где я, тварь, – певица сомкнула ладони на шее стоящей перед ней девушки и начала душить. – Захочу – ты будешь мыть полы, захочу – ты будешь вылизывать мне ноги.
Она давила, заставляя свою жертву встать перед ней на колени. Менеджер стучала по рукам Медисон. Лицо покраснело, воздуха катастрофически не хватало. Сознание начинало утекать, но руки отпустили, и девушка жадно начала вдыхать воздух, пытаясь встать с пола.
Медисон отошла и вернулась на стул перед зеркалом.
– Я жду.
Менеджер отдышалась и поднялась на ноги, держась за шею.
– Сука. Сама смывай свой грёбанный макияж. Я увольняюсь, – она забрала свои вещи и вышла из гримерной, громко хлопнув дверью.
Медисон усмехнулась, и недовольно выдохнула.
– Уже третий менеджер за месяц. Твою мать.
Лампа над зеркалом мигнула, будто моргнул огромный глаз. В отражении за спиной Медисон, где секунду назад висели только её сценические костюмы, теперь стоял белый силуэт.
– Как ты посмел войти без стука? – её голос, ещё полный злости после увольнения менеджера, звучал как хлопок.
Фигура не ответила. Только запах – резкий, влажный запах морских глубин – заполнил душную гримёрку.
Медисон повернулась, чтобы выгнать наглеца, и застыла. Из-под плаща струилась вода. Она не растекалась, а тянулась к её ногам тонкими, живыми ручейками.
– Что это за шоу? – она попыталась отступить, но ступни будто прилипли к мокрой древесине.
Палач поднял руку, облаченную в перчатку.
– Гордыня, – прошептал мелодичный, нежный голос.
У Медисон перехватило дыхание. Не метафорически. Воздух в лёгких внезапно стал тяжёлым, солёным, как будто она уже наглоталась морской воды. Она закашлялась, и на ладонь выплеснулись капли.
– Нет... – хрип сорвался с её губ. Она схватилась за горло, чувствуя, как внутри всё наполняется, заливается. Струи воды скопились пузырем на ее носу и губах, перекрывая доступ к кислороду.
Некто был уже рядом. Ледяное прикосновение к груди. Острая, высасывающая боль.
Медисон рухнула. Её тело ударилось о пол с глухим звуком, кожу уже покрывала синеватая бледность. Палач выпрямился, сжимая в кулаке пульсирующий голубой сгусток света, вырванный из груди певицы.
Затем фигура растворилась – не исчезла, а рассыпалась на мириады капель, которые утекли в щели между досками деревянного пола с тихим, жалобным журчанием.
В гримёрке осталась только тишина, запах соли и пустое зеркало.