Настоящее время.
Я смотрела снизу вверх – на заплывшее, обрюзгшее лицо мужчины. Жёлтые зубы, поры, расширенные зрачки. Его дыхание обжигало мою щёку.
– Красавица... – прохрипел он, и слюна брызнула мне на лицо.
Я била его по спине, но удары были слабыми, детскими, а руки – были тонкими, бледными, в царапинах.
Это не я.
– Не трогайте меня, прошу! Отпустите!
И в этот момент над нами встала тень. Высокая, перекрывающая солнце. Я увидела спину в простой полотняной рубахе, напряжённые плечи, вьющиеся волосы, тронутые солнцем.
Он оторвал того мужчину от меня – не оттащил, а именно оторвал, с какой-то звериной, сдерживаемой силой.
Он наклонился к уху пьяницы, и шёпот, долетевший до меня, был страшнее крика. Полный тихого, обещающего насилия. Тот сразу отпустил, забормотал что-то, отползая.
А потом спаситель обернулся. И его глаза – карие, глубокие – встретились с моими. В них плескались слёзы, стыд, ярость. Но в его взгляде не было жалости. Было понимание. И что-то ещё… что-то твёрдое, как камень. Как обещание.
Я проснулась резко, поднимаясь с ковра, из-за чего ударилась головой о стол. Грохот лежащей посуды на мебели заставил Агату разлепить глаза.
– Ты так без мозгов останешься, – послышался хриплый голос, она распласталась на моей кровати. Я молчала. Голова начала кружиться, а по губам потекла теплая жидкость.
– Черт возьми, – я закрыла нос ладонью, пытаясь предотвратить падение красных капель на белый ковер. Быстро поднявшись, я побежала в ванную.
– Далия? – Агата поднялась и пошагала за мной.
Я дышала через раз. К кровоточащему носу прибавилась тошнота. Ощущение, что меня держат за бедро, никак не пропадало. Я включила ледяную воду и смочила салфетку, после приложила к носу. Дышала через раз. Агата протирала мой подбородок и шею от крови.
– Что произошло?! Откуда кровь? Ты носом ударилась?
– Головой. Мне снился сон.
– Молчи, надо остановить кровь.
Я затихла. Подруга меняла салфетки, прикладывая по очереди новую, холодную. Когда кровотечение прекратилось, мы вернулись на коврик, и я рассказала Агате про сон. Она ничего не сказала, лишь кивнула со странным выражением лица, бросая взгляд на мою руку, которая сжимала бедро.
– Ты нашла что-нибудь? – Агата перевела взгляд на разбросанные книги.
– Не сказала бы. В книгах описано множество легенд, но ничего о «Кровавой сухоте». Может, мы не там ищем?
Детектив задумчиво повела бровью.
– Может.
Сегодня я возвращаюсь к работе. За завтраком я мыслями уже вернулась к своей последней лекции.
Я стояла у доски и объясняла студентам символику Старших Арканов Таро.
–«Повешенный» – жертва, переворот сознания, добровольная остановка.
– Мисс Мортен, – с задней парты один из студентов поднял руку. – Вы так рассказываете о картах и их связях с подсознанием и тайнами, словно вы сами встречались с чем-то мистическим. Вы верите в то, что «Кровавая сухота» была настоящей?
Повисло напряженное молчание. Какой необычный комплимент к знанию собственного предмета я получила, однако. Каждый в городе читал свежие заголовки, и им было интересно мое мнение на этот счет.
– Эзотерика, Фред, это не вера. Это язык. Язык, на котором прошлое что-то пытается сказать настоящему. А наша задача не поверить, а услышать и перевести. Даже если перевод пугает.
Время быстро пролетело. Когда я осталась в аудитории одна, то решила поставить бронь на вечерний лайнер до Голубого рифа. Голова периодически кружилась, я подумала, что развеяться и подышать воздухом лишним не будет. Через сорок минут лайнер тронется с порта, поэтому я поторопилась.
Подошла я как раз, когда была посадка. Усевшись на свободное место у окна, я посмотрела на небо. Оно было залито красным светом, который излучало садящееся солнце. Люди общались между собой, но их слова стали для меня фоном, когда я увидела голубые кораллы, выглядывающие из глубины Шепчущего моря. От восторга все открыли рты. Кораллы будто излучали некую голубую ауру, которая окутывала рядом плывущих с ними. Когда лайнер подплыл ближе, все потянули руки, лишь бы коснуться морского творения. Я проделала тоже самое, коснувшись кончиком пальца скелета и в этот же момент вдохнувши морской воздух. Невероятное ощущение великолепия и свободы накрыло меня с головой.
Агата Престон
Агата направлялась к двери, которая вела в подвальное помещение, и в голове переворачивала недавние события.
– Убийство случилось, когда Далия была в больнице. Еще и эти метки. Она ни при чем, но все равно что-то не так.
В мыслях все всплывал диалог из кофейни.
– Она была слишком спокойна.
Архив встретил ее не просто запахом старых книг и пыли, а затхлым, густым дыханием самого времени. Воздух был неподвижным, тяжёлым, будто его не вдыхали десятилетиями. Одна-единственная лампа под низким потолком отбрасывала жёлтый, сиротливый свет, создавая не лужу освещения, а скорее островок в море чернильной тьмы. Тени между бесконечными стеллажами казались не просто пустотой, а плотной, бархатистой материей, готовой поглотить неосторожного.
– Без фонарика, видимо, не обойтись, – пробормотала Агата, и её собственный голос, глухой и приплюснутый, странно отозвался в замкнутом пространстве. Она включила фонарик на телефоне. Узкий луч, резкий и неестественно белый, вонзился в темноту, превратив её из единого целого в хаос пляшущих теней от корешков и ящиков.
Звук её шагов по бетонному полу был неприлично громким. Казалось, это эхо вторит не только её ногам, но и учащённому стуку сердца у самого виска. Она проходила мимо рядов, отмечая про себя: «Пропавшие без вести, кражи, хозяйственные нарушения…» Ничего громкого. Ничего страшного. Тишина архивов – это тишина забытых мелких грехов, и она начала давить на Агату сильнее любой какофонии. Возникало стойкое, леденящее ощущение, что власти города не просто не нашли виновных в «Кровавой сухоте». Они старательно захоронили сам факт её существования.
– Сколько я уже хожу? – от безысходности она спросила это вслух. Шёпот повис в воздухе и растворился, не дав ответа. От усталости и постоянного вглядывания в полумрак у неё заболели глаза. Она опустилась на единственный пыльный стул посреди прохода, отложила телефон и с силой потёрла веки.
Когда она вновь открыла глаза, луч фонарика, лежащего на коленях, упёрся в нижнюю полку в самом дальнем углу. Там, под слоем пыли толщиной в палец, лежала не папка, а нечто бесформенное, толстое, перетянутое гниющей бечёвкой. Из-под корешка торчал уголок пергамента, служивший закладкой. Что-то в его неестественной белизне, резко контрастирующей с пожелтевшей пачкой бумаг, заставило Агату задержать дыхание.
Она подошла, не осознавая, что движется на цыпочках. Пыль, поднятая с полки, закружилась в луче света, как микроскопические призраки. Чернила на импровизированной обложке почти выцвели, но под определённым углом читались: «К. С. Доп. Мат. Вскр. Не подшивать. Не регистр.»
– Кровавая Сухота. Дополнительные материалы. Вскрытие… – мысленно расшифровала Агата. Пальцы её вспотели. Ощущение было не триумфальным, а похожим на святотатство. Она взяла тяжёлый свёрток. Он был холодным, как камень, и от него пахло не просто бумажной сыростью, а слабым, едва уловимым запахом старой соли и чего-то химически-медицинского.
Она перенесла находку на массивный дубовый стол у стены, тот самый, за которым, вероятно, когда-то и составлялись эти отчёты. Сняла прогнивший шнур, который порвался от одного прикосновения. Внутри не было аккуратных бланков – лишь стопка листов разной фактуры и размера, испещрённых нервным, торопливым почерком разных людей. Одни страницы были исписаны от края до края, на других – лишь пара обрывочных фраз и странные, небрежные наброски.
– Какой это вообще год? – её голос снова нарушил тишину, и на этот раз ей показалось, что тишина вздрогнула и прислушалась. Она водила лучом по углам страниц, выискивая даты. Пусто. Будто время в этом деле намеренно стёрли.
И тогда её луч выхватил один рисунок. Он был сделан углём, размашисто, с жестокой экспрессией. Сначала Агата увидела лишь хаотичные штрихи. Она стала водить лучом по рисунку, меняя угол. Тень от её руки скользила по бумаге, и изображение будто оживало, двигалось в такт.
И когда она разглядела, то внезапно, физически остро, её посетило абсолютное, животное знание – она не одна. Чувство было настолько реальным, что она замерла, не дыша, всем телом ощущая пустоту за своей спиной, которая вот-вот наполнится… чем-то.
Она сглотнула комок в горле, звук которого показался ей оглушительным. Медленно она начала разворачиваться, направляя дрожащий луч фонаря в самый тёмный угол между стеллажами, откуда, как ей чудилось, только что доносилось лёгкое шуршание, похожее на трение мокрой ткани о камень. В луче света плясала лишь пыль. Пустота.
– Надо быстро сфоткать и возвращаться, – приказала она себе, и голос её был чужим, сдавленным.
Она потянулась к телефону, чтобы выключить фонарь и включить камеру. В тот миг, когда её палец коснулся экрана, единственная лампа под потолком глухо щёлкнула, померкла и погасла.
Тьма не наступила – она обрушилась. Густая, абсолютная, осязаемая. Она вдавила Агату в пол, лишила её ориентации. Звук её собственного дыхания превратился в громкий, хриплый рокот в ушах. Руки, державшие телефон и лист, задрожали с такой силой, что бумага зашелестела, а по экрану поползли случайные блики. И в этой рождённой тишине, прямо за её левым ухом, послышался звук. Не скрип. Не шорох. А тихий, мокрый шлёпок. Потом ещё один. Ближе. Будто кто-то с босыми, мокрыми ногами делал крошечные, неспешные шаги по бетонному полу. От каждого шлёпка по коже пробегала новая волна ледяного ужаса.
Инстинкт пересилил паралич. Рука сама рванулась к кобуре на поясе. Хлюпающий звук скольжения пистолета из застёжки был невероятно громким. Она вскинула оружие вперёд, в темноту, целилась туда, где, как ей казалось, должна была быть дверь.
– Кто здесь?! – её крик разорвал темноту, отскочил от стен и вернулся к ней множеством эхо, искажённых и насмешливых.
В ответ – тишина. Но не пустая. Насыщенная, внимательная, тяжёлая тишина. И запах. Он накрыл её волной. Соль, морская глубина… и под ней – сладковатый, тошнотворный медный запах крови. На неё подуло. Струйка ледяного, солёного воздуха коснулась щеки, пробежала по шее. Он шёл не из вентиляции. Он исходил из пустоты перед ней. В этот момент лампа над её головой мигнула. Один раз. Два. Мир на секунду вернулся – жёлтый, пыльный, с искажённым от ужаса её собственным отражением в стекле шкафа напротив. В третий раз лампа зажглась и осталась гореть, мерцая, как на последнем издыхании.
Агата стояла, всё ещё направив пистолет в пустоту. В комнате никого не было. Только она, стол, разбросанные бумаги и… она опустила взгляд.
На сером бетоне пола, в пыли, от самого дальнего стеллажа и до самого стола, тянулись чёткие, влажные отпечатки босых ступней. Небольшие. Изящные. Женские. Они вели прямо к тому месту, где она только что стояла, и обрывались в сантиметре от её собственных ботинок.
Тошнота, острая и неконтролируемая, подкатила к горлу. Ладонь, сжимавшая тот самый злополучный лист с рисунком, была ледяной и мокрой. Не от её пота. Отпечаток на бумаге расплылся, будто на него капнули морской водой.
– Что за чертовщина? – это был уже не вопрос, а хриплое, полное отчаяния признание поражения.
Она не просто убежала. Она отпрянула, словно от огня, схватив со стола только тот сырой лист. Она захлопнула дверь, вложив в это движение всю остаточную силу, и бросилась вверх по лестнице, набирая номер Далии, её пальцы скользили по мокрому от морской соли экрану.
– Да?
– Далия, ты уже дома?
– В пути. Ты громко дышишь, что-то случилось? Бежала?
– Я была в архиве, и там случилась какая-то... – она замялась. Если не поверит? – я нашла папку, но там ничего ценного, кроме одного наброска. Я сейчас поеду к тебе.
Далия замолчала, будто что-то обдумывала, но через пару секунд послышался голос.
– Хорошо.
Агата убрала телефон и выскочила из «Ситверума».
3 века назад
Ада резала хлеб, и нож скреб по доске с непривычной резкостью. Асбьерн не отрывал взгляда от напротив сидящей Адель.
– Адель, – наконец начал он, откладывая ложку. – Этот юноша. Отто.
По спине Адель пробежали мурашки.
– Он вернул мою корзинку, и помог на рынке... Я ему благодарна и считаю, что обязана ему вежливостью.
– Вежливость – это «благодарю» и кивок, а не прогулки по лугу и разговоры в сумерках. Мы все знаем. Вас видела одна из торговок цветами, – голос ее матери был тихим, но в нем слышалась твердость. – В городе сейчас... неспокойно.
– Что? – Адель напряглась.
Ада с мужем обменялись взглядами.
– Воровство. Пропадают вещи, и мелкие, и крупные. То мука с лавок, то рыба со складов. Нам всем следует быть аккуратнее.
– А при чем здесь Отто?
– В чужих бедах не разберешься. Я не запрещаю тебе быть ему благодарной, но, я очень тебя прошу – будь осторожна, держи ухо востро, – Асбьерн взял ладонь дочери в свою, – тем более, когда к твоим глазам столько внимания. И не всегда доброе.
Ада и Асбьерн знали, что их дочь в городе многие не любят, да и сама Адель знала. Но кто был виноват в том, что природа наградила ее такими прекрасными глазами? В них плескалась жизнь, свет.
В словах отца не было гнева, лишь тревога. И именно это пугало Адель. Страх ее отца был страшнее, чем пьяный человек на рынке. Это был страх скалы, о которую всегда разбивались все беды дочери. И если эта скала дрожала, значит был повод.
Отто был взбудоражен происходящим, но это не перекрывало его переживаний за Адель. Его самого потряхивало, но он старался держать себя в руках, чтобы не привлекать внимание своей матери. Тщетно. Отто прошел в свою комнату, прежде умывшись ледяной водой. В кресле уже сидела – так звали его мать.
– Что случилось? – она смотрела на него, уже догадываясь с кем он был.
– Ничего. Что ты тут делаешь?
– Тебя жду. Опять ты был с этой девкой?
– Не называй ее так.
Бель вскинула брови.
– Что? – она вскочила с кресла, почти подлетая к сыну, – ты должен придерживаться наших планов!
– Я придерживаюсь.
– Перестань шататься с ней, у тебя уже есть невеста!
– Я ведь ее даже не знаю. К тому же, я ничего не сделал. Заводить знакомства так плохо?
Бель задумалась.
– Не плохо. Но не разрушай планов. Нам необходима эта свадьба, чтобы наш бизнес не развалился.
Отто сжал переносицу.
– Что ты задумала?
– Спасти наше дело в Неаполисе, и помочь тебе создать свою семью, – Бель пригладила волосы Отто. – Все будет хорошо, не сомневайся.
Бель покинула комнату сына, возвращаясь в свои покои.
– Уже завтра ужин, – внутри тело будто рвало от нежелания знакомиться с девушкой, которая была выбрана в жены Отто. Против его же воли. Но приходится идти на поводу у матери, лишь бы спасти семейное дело.
Их торговый домик перестал нести людям пользу, от чего покупателей стало меньше. Тогда Бель не придумала ничего лучше, чем женить сына на богатой дочери тех, у кого бизнес был стабильным. Процветал.
Вечером того же дня
Адель сидела у камина, глядя в огонь. В руке она держала горшочек, в котором был посажен фиолетовый крокус. Его аромат витал вокруг.
Она вспоминала его улыбку на лугу – неловкую, искреннюю, с ямочкой на щеке. Как он протянул цветок, сказав, что «нашел один на бесцветном лугу», и как его взгляд сказал больше слов. Он смотрел не на её глаза, как все остальные, не как на диковинку или дурное предзнаменование. Он смотрел в них. И видел её.
Жар от огня коснулся её щёк. Адель прижала ладонь к коже – она горела. Но это был не жар пламени. Это было что-то внутри, что-то тёплое и беспокойное, будто в груди поселилась крошечная, живая звезда, и её свет бился в такт сердцу.
– Это глупо, —сказала себе Адель. Он чужак. Он уедет. У него свои дела, а у меня... у меня Селия, которую предали, город, который шепчет за спиной, и эти невыносимые глаза, которые только и делают, что привлекают беду.
Но тут же всплыла другая картина: его спина, заслонившая её от всего мира на рынке. Его руки, твёрдые и уверенные, когда он нёс её домой. И не жалость в его взгляде тогда, а уважение. Как будто он видел в ней не испуганную девочку, а воина, который просто споткнулся. Цветок в её пальцах дрогнул.
Она вдруг поняла, что боялась, что эта странная, тёплая звезда внутри погаснет. Что он уйдёт, и в её мире снова останутся только серое море, шепчущие соседи и тихая ярость за Селию. Адель поднесла крокус к губам, не целуя, просто чувствуя его хрупкость.
– Отто, – прошептала она в тишину комнаты, и имя прозвучало как признание, как ключ, отпирающий дверь в сердце, которую она сама не заметила.
Ее тянуло к нему. Не тогда, на лугу, и не тогда, на рынке. А сейчас, вот в эту тихую секунду, когда страх и надежда столкнулись внутри неё, и надежда оказалась сильнее.
Адель аккуратно положила цветок к окну, где он и стоял. Она разглядывала его бархатные лепестки, но тепло в груди не угасло. Оно теперь было её тайной. Её тихим, личным бунтом против всей той несправедливости, что окружала её. И это знание придавало сил – странных, нежных и очень, очень опасных.
– Адель, чем занята? – в комнату вошла матушка с корзинкой, в которой лежали цветы. Адель подошла и заглянула.
– Это из сада Селии?
– Да, нам нужно завтра украсить стол к ужину.
– Зачем?
– Завтра к нам придут в гости. Совместный ужин.
– Правда? А кто? – Адель доставала цветы, по одному ставя в готовую вазу с водой.
– Очень хорошие люди. Так что иди в комнату, тебе нужно выспаться, – Ада забрала из ее рук растения и подтолкнула в сторону лестницы на второй этаж.
Как только Адель оказалась в паре метров от дверей своей комнаты, то услышала, что пришел отец. Его шаги были тяжелыми. Адель задрожала, чувствуя каждой клеточкой своего тела беспокойство. Асбьерн подошел к окну, где стоял крокус, сложив руки за спиной.
– Ада, правильно ли поступаем с ней?
Этот вопрос отозвался эхом в голове девушки. В ответ ни слова, лишь тихие всхлипывания Ады, которая зажимала рот рукой.
– О ком... идет речь?