Солнце встало.
Первый луч, еще робкий и бледный, просочился сквозь щель в ставнях и упал на деревянный пол тонкой золотой полоской. Он медленно полз по половицам, как разведчик, осматривающий незнакомую территорию. В комнате было тихо. Только старые половицы иногда поскрипывали, рассыхаясь от ночной прохлады, да где-то вдалеке, на окраине Тальрена, пробовал голос первый петух. Его крик, высокий и пронзительный, разрезал предрассветную тишину, и почти сразу ему ответил второй, третий, четвертый — словно петухи передавали друг другу эстафету утра.
Верен проснулся.
Он лежал на спине, глядя в потолок, и несколько мгновений просто дышал. В голове было пусто и легко — то редкое состояние между сном и бодрствованием, когда еще не вспомнил, кем ты стал. Затем память вернулась, и вместе с ней пришло странное, щемящее чувство.
В доме было четверо.
Не трое. Не двое. Четверо.
Он сел на кровати. Оделся. Рубаха, штаны, сапоги. Ремень, который смастерил отец, — с дополнительной петлей под меч, который теперь лежал на столе, в ножнах, рядом с дневниками Эрвана. Верен провел ладонью по потертой кожаной обложке самого старого тома, и на мгновение ему показалось, что Эрван смотрит на него оттуда — из прошлого, из-за грани, — и улыбается.
Он вышел из комнаты.
В коридоре было темно, но из кухни уже доносились звуки. Негромкий стук посуды. Шаги — мягкие, размеренные. Потрескивание огня в очаге. Верен спустился по лестнице, и на полпути его накрыл запах: свежий хлеб, топленое масло, травяной отвар. Запах дома. Запах детства.
На кухне были двое.
Мать, Лидия, стояла у очага. Она помешивала что-то в горшке длинной деревянной ложкой, и ее движения были привычными, отточенными десятилетиями. Седые пряди выбивались из-под платка. Передник был присыпан мукой. Она обернулась на звук шагов и посмотрела на Верена тем самым взглядом — серые глаза, проницательные до дрожи, — которым она смотрела на него с самого детства.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Ты сегодня рано. Я думала, после всего вы будете спать до полудня.
— Так и планировалось. Но организм решил иначе.
Рядом с матерью, у разделочного стола, стоял Разиэль. Он был без доспехов — только темная рубаха и кожаные штаны, — и его длинные черные волосы были собраны в тугой хвост. В руках он держал нож — простой кухонный, не боевой, — и нарезал хлеб. Ровными, аккуратными ломтями, как режут все, что требует точности. Увидев Верена, он склонил голову.
— Доброе утро.
— Ты... помогаешь?
— Твоя мать попросила нарезать хлеб. Я не мог отказать.
Лидия хмыкнула, не оборачиваясь.
— Он сам вызвался. Я только спросила, где у вас лежит хлеб. А он уже взял нож и встал к столу. Как будто всю жизнь здесь прожил.
— Это рыцарское воспитание, — пояснил Разиэль.
— Это я уже поняла. — Лидия помешала отвар. — Мне нравится рыцарское воспитание. Жаль, что не все молодые люди его имеют.
— Мам...
— Я не про тебя. Ты хотя бы руки моешь перед едой. А некоторые...
Она не закончила, но Верен понял, о ком речь. Он заметил, что за столом, кроме них троих, никого нет.
— Где остальные?
— Твой эльф еще спит, — сообщила Лидия, и в ее голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которые вызывают смесь раздражения и симпатии. — Я заглянула к нему. Он лежал лицом в подушку и на мое «доброе утро» ответил нечленораздельным звуком. Я решила не настаивать.
— А Солея?
— А Солея... — Лидия на мгновение замолчала, и ее лицо смягчилось. — Она во дворе.
— Во дворе?
— Да. Вышла полчаса назад. Сказала, что хочет встретить рассвет. — Она покачала головой. — Вампир, который встречает рассвет. Твой отец сказал бы, что мир перевернулся.
— А ты что скажешь?
— Я скажу, что мне нравится эта девушка.
Верен вышел во двор.
Утро было прохладным. Трава еще серебрилась от росы, и в воздухе стоял тот особенный запах, который бывает только на рассвете: влажная земля, скошенное сено, далекий дымок из чьей-то печной трубы. Небо на востоке было нежно-розовым, и этот свет заливал двор мягкими, почти акварельными красками.
Солея стояла у забора, лицом к восходящему солнцу.
Ее серебристые волосы, распущенные по плечам, светились в утренних лучах, вбирая розовые и золотые оттенки. Белая туника казалась почти прозрачной на свету. Она стояла, чуть прикрыв глаза, и ее губы беззвучно двигались — то ли молитва, то ли просто слова, обращенные к небу.
Верен подошел ближе, и она, не оборачиваясь, заговорила:
— Знаешь, что самое смешное? В легендах говорится, что вампиры боятся солнца. Что мы сгораем в его лучах. Что свет для нас — смерть.
— Я слышал эти легенды.
— Это неправда. — Она открыла глаза и повернулась к нему. В ее теплых красных глазах отражался восход. — Солнце не убивает нас. Оно просто... напоминает нам, что мы живы. Что мы все еще можем видеть. Дышать. Чувствовать.
Она протянула руку к свету, и солнечные лучи легли на ее бледную кожу, не обжигая, а мягко обволакивая.
— Красиво, правда?
— Очень.
— Твоя мать сказала, что завтрак скоро будет готов. Я сказала, что подожду здесь. Она предложила мне плащ, чтобы не замерзнуть. Я сказала, что вампиры не мерзнут. Она ответила: «Это не повод ходить в одной рубашке по холоду». И принесла плащ.
Верен усмехнулся.
— Это в ее духе.
— Мне нравится твоя мать. — Солея посмотрела на него, и в ее глазах блеснула искорка. — И твой отец. Он еще не сказал мне ни слова, но когда я проходила мимо мастерской, он оторвался от работы и просто кивнул. Коротко. С уважением. Это было... неожиданно.
— Он такой.
— Я заметила. — Она помолчала, глядя на солнце. — У вас хорошая семья, Верен. Очень хорошая. Береги ее.
— Я берегу.
— Знаю. — Она улыбнулась, и ее улыбка была теплее утреннего солнца. — Поэтому ты здесь. Поэтому мы все здесь.
Завтрак начался через полчаса.
Кухня, обычно тихая и полупустая, теперь была заполнена до отказа. Верен сидел на своем обычном месте, у окна. Рядом — Разиэль. Напротив — Солея. Место Вейла пустовало, и Лидия уже собиралась идти за ним, когда на лестнице послышались шаги. Медленные. Тяжелые. С большими паузами.
Вейл появился в дверях кухни таким, каким Верен видел его каждое утро: волосы растрепаны, рубаха помята, глаза прищурены так, словно даже тусклый свет очага причинял ему боль. Он остановился на пороге, обвел взглядом собравшихся и издал звук, который мог означать и «доброе утро», и «зачем вы все здесь», и «дайте мне умереть спокойно».
— Садись, — сказала Лидия, не оборачиваясь. — Каша стынет.
Вейл посмотрел на нее долгим, страдальческим взглядом и сел.
Завтрак прошел в странной, но приятной атмосфере. Разиэль расспрашивал Лидию о том, какие травы она использует для своих настоек, и она отвечала охотно, с подробностями, удивляясь его интересу. Солея хвалила хлеб, и когда Мартин, вошедший с улицы, буркнул, что хлеб пекла его жена, а не он, она ответила, что тогда она хвалит жену, а мужу — отдельное спасибо за то, что он выбрал такую жену. Мартин, не привыкший к комплиментам, хмыкнул в усы и весь завтрак просидел с чуть более красными ушами, чем обычно.
Вейл молча ел. Он не жаловался. Не ворчал. Просто ел — медленно, методично, с выражением человека, который еще не до конца проснулся, но уже смирился с реальностью. Когда Лидия подложила ему добавки, он посмотрел на нее так, словно она только что спасла ему жизнь.
— Спасибо, — произнес он, и в этом коротком слове было больше благодарности, чем во всех его предыдущих репликах вместе взятых.
Лидия удовлетворенно кивнула.
После завтрака каждый занялся своим делом.
Разиэль, как и обещал, помог по хозяйству. Верен вышел во двор и обнаружил его у дровяного сарая: демон стоял, засучив рукава, и колол дрова. Топор взлетал и опускался с размеренной, почти медитативной точностью. Поленья разлетались на ровные половинки и укладывались в аккуратную поленницу. Мартин стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал. На его лице читалось то особое выражение, которое бывает у мастеров, оценивающих работу другого мастера.
— Неплохо, — произнес он наконец.
— Благодарю.
— Где научился?
— В ордене. Рыцари должны уметь заботиться о лагере.
— Рыцари. — Мартин хмыкнул и сплюнул травинку, которую жевал. — А мечом так же владеешь?
— Лучше.
— Покажешь как-нибудь?
— Сочту за честь.
Мартин кивнул. Коротко. По-мужски. И Разиэль понял: это было не просто разрешение остаться в доме. Это было принятие.
Солея тем временем отправилась в город.
Верен не знал об этом, пока не выглянул на улицу и не увидел ее у колодца. Вокруг нее собралась стайка детей — тех самых мальчишек и девчонок, которые раньше бегали за Вереном с криками «Контрактор! Контрактор!». Теперь они стояли вокруг вампирши, задрав головы, и слушали. Солея что-то рассказывала, жестикулируя, и ее серебристые волосы развевались на ветру. Один из мальчишек — тот самый, что у колодца когда-то крикнул про «ценного и особого», — протянул ей цветок. Какой-то простой луговой цветок, сорванный у дороги. Солея приняла его с таким достоинством, словно это была королевская роза, и что-то сказала, от чего мальчишка залился краской и убежал под хохот приятелей.
Верен смотрел на это и чувствовал, как внутри разливается тепло.
— Она умеет ладить с людьми.
Голос раздался сзади. Верен обернулся. Вейл стоял, прислонившись к дверному косяку, с кружкой чая в руке. На этот раз его волосы были причесаны, и он выглядел почти... живым.
— Ты сегодня рано.
— Чай был слишком хорош, чтобы спать.
— И все?
— И твоя мать сказала, что если я не выйду на свежий воздух, она выльет чай в канаву. — Он сделал глоток. — Угроза была убедительной.
Они стояли рядом и смотрели, как Солея раздает детям какие-то маленькие блестящие камешки — наверное, найденные по дороге. Дети смеялись.
— Ты счастлив? — вдруг спросил Вейл.
Вопрос был настолько неожиданным, что Верен не сразу нашелся с ответом.
— С чего ты...
— Просто спросил. — Вейл пожал плечами. — Ты выглядишь иначе, чем неделю назад. Более... полным. Не знаю, как объяснить.
Верен помолчал.
— Да, — сказал он наконец. — Наверное, да.
— Хорошо. — Вейл сделал еще глоток. — Тогда я, пожалуй, останусь.
— Ты и так никуда не собирался.
— Собирался. Но мне было лень.
Верен рассмеялся. Коротко, легко, и смех этот эхом разнесся по двору, вспугнув воробьев с крыши.
День прошел спокойно.
К вечеру Верен сидел на скамье у мастерской и смотрел, как садится солнце. Рядом с ним сидел отец с неизменной трубкой. Они молчали — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что им не нужны были слова. Молчание между ними было уютным, как старый плед.
Из дома доносились голоса: Солея помогала Лидии с ужином и рассказывала ей что-то, от чего та смеялась. Разиэль чистил доспехи в своей комнате, и размеренный звук точильного камня смешивался с треском очага. Вейл сидел на крыльце и смотрел на звезды, которые уже начинали проступать на темнеющем небе.
— Хорошие люди, — произнес Мартин, нарушив молчание.
— Да.
— Я про твоих. — Он выпустил кольцо дыма. — Сначала я сомневался. Демон. Эльф. Вампирша. Думал, что это... ну, ты понимаешь. Опасно. Чужаки.
— А теперь?
— А теперь я вижу, что они не чужаки. — Он посмотрел на Верена. — Они твои. А значит, они наши.
Верен сглотнул ком в горле.
— Спасибо, отец.
— Не за что. — Мартин снова затянулся. — Просто будь осторожен. Мир большой. Не все будут смотреть на них так, как мы.
— Я знаю.
— Но это не повод не идти.
Верен посмотрел на отца. Мартин не отводил взгляда. В его глазах, выцветших от времени и работы, горел тихий, спокойный огонь — тот самый, что горел в них всегда, сколько Верен себя помнил.
— Я пойду, — сказал Верен. — Когда придет время. Но пока я здесь.
— Пока ты здесь, — повторил отец. — А дом никуда не денется.
Ночь опустилась на Тальрен.
В доме на восточной окраине, где раньше жили только плотник, травница и их сын, теперь горели четыре окна. И в этих окнах были видны четыре силуэта: высокий демон, протирающий меч; стройная вампирша, заплетающая волосы на ночь; ленивый эльф, задремавший с книгой на груди; и молодой человек, сидящий за столом и перелистывающий старый дневник.
Верен закрыл дневник Эрвана и задул свечу.
Завтра будет новый день. Возможно — приглашение. Возможно — новые вести. Но это будет завтра. А сегодня он был здесь. С ними. И этого было достаточно.
глянешь как тебе текст?