Утро на рынке начиналось рано.
Задолго до того, как солнце поднималось над частоколом, торговцы уже раскладывали товар: выставляли корзины с овощами, развешивали связки сушеной рыбы, расставляли горшки с медом и маслом. Воздух пах деревом, влажной землёй и свежим хлебом из пекарни Марта — этот запах тянулся через всю площадь, смешиваясь с терпким ароматом дубленой кожи от лотка сапожника. Рынок в Тальрене был небольшим — всего полдюжины постоянных лотков и несколько приезжих телег, — но для местных жителей он был сердцем города. Сюда приходили не столько за покупками, сколько за новостями, за случайной встречей, за тем, чтобы почувствовать, что жизнь идёт своим чередом.
Верен шел через рыночную площадь не спеша. Сегодня у него не было срочных дел: тренировку с Разиэлем перенесли на вечер, Солея вызвалась помочь матери с травами, а Вейл... Вейл, насколько Верен знал, все еще спал, и никто не решался его будить. Поэтому он просто шел, вдыхал знакомые с детства запахи и слушал, как гудит рынок.
— Говорю тебе, я своими глазами видел! — Торвальд-кузнец стоял у лотка с кожей и размахивал руками перед носом у пекаря Марта. — Эта тварь была размером с мой дом. А он — этот парнишка, плотницкий сын, — он просто взял и прыгнул ей на спину!
— На спину? — Март недоверчиво прищурился.
— На спину! С мечом! И всадил его прямо в хребет! Я стоял в двадцати шагах, я все видел. Думал, он разобьется. А он спрыгнул, как кошка, и даже не запыхался.
— Ты в прошлый раз говорил, что тварь была размером с два дома.
— Это была другая тварь.
— А та, что размером с дом, — это какая по счету?
— Третья. Или четвертая. Я не считал, я сражался!
Верен прошел мимо, стараясь не улыбаться. Торвальд всегда рассказывал истории с некоторым... преувеличением. Но сейчас Верен не возражал. Пусть лучше люди рассказывают о битве как о легенде — это значило, что страх отступал, а на его место приходило что-то похожее на гордость. За город, за себя, за всех, кто уцелел.
Он подошел к лотку старой Герды. Она торговала сушеными травами и специями — её лоток был похож на маленький сад, аккуратно упакованный в мешочки и пучки. Герда знала его мать и всегда давала скидку, а еще никогда не лезла с лишними вопросами, за что Верен был ей особенно благодарен.
— Доброе утро, Верен.
— Доброе, тётя Герда.
— Слышала, у тебя теперь третий? — Она не назвала имени, но и не нужно было. Весь Тальрен уже знал про Солею. — Говорят, жрец. Это хорошо. Нам тут благословение не помешает.
— Она хорошая.
— Да я не сомневаюсь. — Герда завязала мешочек с мятой и протянула ему. — Передай матери. И скажи ей, что ромашка у меня кончилась. Пусть принесет, если у нее есть лишняя.
— Обязательно.
Он взял мешочек и уже собирался уходить, когда Герда добавила — негромко, так, чтобы слышал только он:
— Спасибо тебе. За город.
Верен обернулся. Он хотел было сказать, что это не только его заслуга, что без остальных он бы не справился, — но Герда уже отвернулась к следующему покупателю, и слова застряли в горле. Он просто кивнул и пошел дальше, ощущая, как внутри разливается странное, щемящее тепло.
В трактире было тихо.
«Старый дуб» — единственный трактир Тальрена — в утренние часы пустовал. Вечером здесь собирались охотники и фермеры, пили пиво и обсуждали новости, но сейчас, за час до полудня, в зале сидел только один человек. Сам трактирщик, толстый и добродушный Берт, протирал стойку и напевал себе под нос.
Когда Верен вошел, Берт поднял голову и расплылся в улыбке.
— А! Герой Тальрена! Собственной персоной!
Верен хотел было привычно отмахнуться, но Берт уже выставил перед ним кружку.
— Для тебя — бесплатно. Ты спас мой трактир. Если бы та тварь проломила ворота, она бы первым делом пошла сюда — у меня тут пахнет едой и пивом. Для монстров это как приглашение.
Верен взял кружку. Возражать было бессмысленно — Берт славился тем, что спорить с ним было ещё труднее, чем с мамой.
— Как твои ребята? — продолжал трактирщик, протирая стойку. — Демон, эльф и вампирша? Звучит как начало анекдота.
— Они в порядке.
— А демон... он как? Ну, в смысле... — Берт замялся. — Не буйный?
— Он спокойнее меня, — ответил Верен и, сделав глоток, добавил: — Починил калитку, нарубил дров. Вчера помогал матери с посудой. Сегодня утром тренировался с отцом.
Берт помолчал, переваривая услышанное.
— Демон, который рубит дрова и моет посуду, — произнес он наконец. — Мир сошел с ума.
— Я слышу это каждый день.
— Но это хорошо, — неожиданно серьезно сказал Берт. — Знаешь, мой отец всегда говорил, что герои приносят только разрушение. Я рад, что ты доказываешь обратное.
Верен посмотрел в свою кружку. Он знал, что отец Берта был во многом прав — в отношении многих контракторов. Он сам видел, как люди вроде Ренса смотрели на своих героев. Но он также знал, что это можно изменить. Медленно. По одному городу за раз.
Староста Орвин нашел его у колодца.
Старик подошел, тяжело опираясь на посох, и сел на край каменной кладки. Его лицо, изрезанное морщинами, было задумчивым. Несколько минут он просто сидел и смотрел, как Верен наполняет ведра.
— Люди говорят о тебе, — произнес он наконец.
— Я заметил.
— И говорят разное. Одни — что ты спас город. Другие — что ты привел в город демона. Третьи — что вампирша, которая ходит по улицам и улыбается детям, — это ненормально.
— И что вы думаете?
— Я думаю, что мне семьдесят два года. — Орвин усмехнулся. — Я видел двух королей, три войны и четыре голода. Я научился отличать важное от неважного. И то, что твоя вампирша улыбается детям, — это важно. В хорошем смысле.
Верен поставил ведра на землю.
— Вы не боитесь её?
— Боюсь? — Староста покачал головой. — Я боюсь только двух вещей: неурожая и того, что мой преемник окажется дураком. А твои герои... — Он посмотрел на Верена. — Они встали у частокола и не отступили. Этого мне достаточно.
Они помолчали. Где-то рядом заскрипел колодезный ворот, крикнула женщина, окликая сына. Обычные звуки города, который выжил.
— Люди стали спокойнее выходить в лес, — продолжил Орвин. — После битвы. Раньше охотники боялись, что на них нападут. Теперь ходят спокойно. Говорят: «Если что — Верен рядом». Ты стал для них чем-то вроде... — он замялся, подбирая слово, — символа. Защитника.
— Я не просил об этом.
— Поэтому это и ценно. — Староста поднялся, опираясь на посох. — Не останавливайся. Что бы ты ни делал дальше — не останавливайся.
Он пошел прочь, но через несколько шагов обернулся.
— И да. Почини восточные ворота. Вы их с монстром вдвоём разнесли, вот вдвоём и восстанавливайте.
Верен удивлённо посмотрел ему вслед.
— Я не ломал, это всё он! — крикнул он, но без настоящей обиды.
— Монстра здесь нет, — донеслось из-за угла, — а ты здесь.
И в голосе старика слышна была улыбка.
Дети играли у восточных ворот.
Тех самых, которые все еще лежали в руинах после битвы. Верен подошел ближе и увидел знакомую картину: четверо мальчишек, вооруженных палками, и одна девчонка с деревянным мечом. Они явно что-то изображали.
— Я буду Вереном! — крикнул один из мальчишек, тот самый, что раньше ошивался у колодца.
— Нет, я буду Вереном! Ты был им в прошлый раз!
— А я буду демоном! — заявил третий, самый мелкий, и нацепил на голову какую-то ветку, изображающую рога.
— А я буду вампиршей! — Девчонка подняла свой деревянный меч. — И я тебя исцелю! Даже если ты не хочешь!
— Я не хочу исцеляться! Я злой монстр!
— Все хотят исцеляться! Это полезно!
Верен стоял в стороне и смотрел, как они носятся друг за другом, размахивая палками. Мальчишка с веткой-рогами изображал Разиэля — он вставал в боевую стойку и говорил низким голосом: «Я принимаю этот бой». Девчонка бегала за «монстром» и кричала: «Свет исцеляет! Свет исцеляет!» Её деревянный меч сверкал в солнечных лучах, будто и правда был заряжен священной магией.
Он не знал, что чувствовать. Гордость? Смущение? И то, и другое? Слова были не нужны. Он просто стоял и улыбался.
— Они играют в нас.
Верен обернулся. Рядом стоял Разиэль. Он появился бесшумно, как всегда, и теперь смотрел на детей со странным выражением лица — мягким, почти нежным.
— Я думал, ты тренируешься с отцом.
— Уже закончили. Он сказал, что у меня хорошая техника, но я слишком полагаюсь на силу.
— Это он так сказал?
— Нет. Он сказал: «Ты машина, а не танцор». Но смысл тот же.
Верен усмехнулся. Они стояли рядом и смотрели, как дети играют. Мальчишка-«Верен» победил монстра, и теперь «Разиэль» торжественно вручал ему воображаемый меч. Девчонка-«Солея» тут же подбежала и объявила, что сейчас «благословит их на новый подвиг», и начала размахивать мечом над головами обоих, что-то напевая.
— В Ордене нас учили, что высшая награда для рыцаря — это не золото и не титул, — произнес Разиэль. — Высшая награда — это когда твое имя становится легендой. Когда дети играют в тебя. Когда твои поступки вдохновляют других.
— Ты стал легендой?
— Нет. — Разиэль покачал головой. — Но, кажется, начинаю.
Он посмотрел на Верена, и в его золотых глазах было что-то, чего Верен раньше не видел. Не гордость. Скорее — удивление. Словно Разиэль сам не ожидал, что окажется здесь, в маленьком городке на краю известного мира, и станет частью детской игры.
— Идем, — сказал Верен. — Нам еще ворота чинить.
— Ворота?
— Староста сказал, что раз мы их сломали, нам их и чинить.
Разиэль на мгновение замер.
— Логично, — признал он. — Идем.
К вечеру восточные ворота снова стояли.
Не идеально — кое-где бревна были подогнаны грубо, и створки открывались с усилием, — но они стояли. Верен, Разиэль и присоединившийся к ним Торвальд провозились до заката, и теперь, вытирая пот со лба, Верен смотрел на результат их работы и чувствовал странное удовлетворение. Не просто усталость — а что-то похожее на тихую радость от того, что город снова стал чуть более целым.
— Неплохо, — оценил Торвальд. — Для плотницкого сына и демона.
— Я рыцарь, — поправил Разиэль. — И я умею не только мечом.
— Да я уже понял. — Торвальд хлопнул его по плечу. — Ты и дрова колешь, и ворота чинишь, и посуду моешь, как я слышал. Если ты еще и пиво варить умеешь, я на тебе женюсь.
— Боюсь, я не в вашем вкусе.
— Все так говорят поначалу.
Разиэль посмотрел на Верена. Верен пожал плечами. Торвальд расхохотался так, что с ближайшей крыши сорвались голуби.
Ночью, когда город затих, Верен сидел на крыльце своего дома.
В окнах горел свет. Из кухни доносился смех — Солея и мать, похоже, нашли общий язык куда быстрее, чем можно было ожидать. Отец в мастерской что-то строгал: размеренный звук рубанка успокаивал, как старое, знакомое заклинание. Вейл, как ни странно, не спал: он сидел на скамье у забора и смотрел на звезды.
— Сегодня было шумно, — произнес он.
— Ты про рынок?
— Про все. Про детей. Про трактирщика. Про кузнеца. Про ворота. — Он повернул голову. — Ты заметил, что за нами весь день наблюдали?
— Заметил.
— И что ты думаешь?
Верен задумался. Он действительно замечал: взгляды из окон, притихшие разговоры, когда он проходил мимо, слишком пристальное внимание к каждому его шагу. Но это не было враждебностью. Это было любопытство. Интерес. А иногда — надежда. Надежда на то, что теперь всё будет иначе.
— Я думаю, что они привыкают, — сказал он наконец. — Медленно. Но привыкают.
— Хорошо. — Вейл снова уставился на звезды. — Потому что я тоже привыкаю. И это меня пугает.
— Почему?
— Потому что привыкать — значит привязываться. А привязываться — значит терять.
Он произнес это так тихо, что Верен едва расслышал. И в его голосе не было лени. Не было сарказма. Была только старая, застарелая боль, спрятанная глубоко под ледяной оболочкой.
Верен не стал ничего говорить. Он просто сидел рядом, и они вместе смотрели, как над Тальреном загораются звезды. Одна за другой — медленно, неотвратимо, словно сам мир напоминал, что даже после самой долгой битвы наступает ночь, а после неё — новый день.
В доме на восточной окраине, где раньше жили только плотник, травница и их сын, теперь горели четыре окна. И в них можно было увидеть четыре силуэта: высокий демон, протирающий меч; стройная вампирша, заплетающая волосы на ночь; ленивый эльф, задремавший с книгой на груди; и молодой человек, сидящий на крыльце и вглядывающийся в темнеющее небо.
Верен подумал, что завтра, возможно, придут новые вести. Возможно — приглашение. Но это будет завтра. А сегодня всё было на своих местах. И этого было достаточно.