Глава десятая. Человек без выписки

Поезд до Берлина шёл ровно, мягко, с тем сытым стуком, который бывает только у очень дорогих составов. Купе первого класса были обиты тёмным бархатом, на столиках горели медные лампы с зелёными абажурами, и проводник в белых перчатках разносил по вагону кофе, ни разу не взглянув пассажирам в лицо.

Лука сидел у окна и смотрел, как мимо проплывают мокрые поля Шампани. Ильза спала напротив, свернувшись в углу дивана и натянув пальто до подбородка. Сигрид не спала. Она сидела у двери, выпрямившись, с чехлом на коленях, и каждые несколько минут поворачивала голову к проходу, прислушиваясь.

— Вы не отдыхаете, — сказал Лука.

— Двенадцать лет не отдыхала. Не умею. — Она не обернулась. — Лучше скажите, зачем вы всё время трогаете эту книжку.

Он убрал руку с кармана и только тогда заметил, что делает это уже минут двадцать. Книжка была тёплая. Не горячая, как на вокзале, а ровно тёплая, как живое существо, которое привыкло спать у него на груди.

— Проверяю, на месте ли.

— Она на месте. — Сигрид наконец посмотрела на него. — Лука. Вы не боитесь?

Он хотел сказать «нет», и не смог. Потому что боялся. Боялся с той самой секунды, когда увидел восемь пустых прямоугольников на стене в доме на Херенграхт, и страх этот не уходил, а просто становился привычным, как постоянный шум в ушах.

— Боюсь, — сказал он. — Но я не знаю, чего именно.

— Это самое честное, что я слышала от вас за двое суток.

Она почти улыбнулась. И тут дверь купе тихо отъехала в сторону.

В проёме стоял человек в чёрном пальто.

Он был среднего роста, среднего возраста, с лицом, которое невозможно было запомнить: не уродливым и не красивым, не добрым и не злым, просто ровным, как лист бумаги. В руке он держал чёрную шляпу и бережно, обеими ладонями, как держат что-то хрупкое. Пальцы у него были в тонких серых перчатках.

— Прошу прощения, — сказал он. Голос был тихий, вежливый, без акцента, без тембра. — Я не помешал?

Сигрид уже стояла. Лука не заметил, как она поднялась, не заметил, как оказалась между ним и дверью, как расстегнулся чехол и в её руках блеснуло что-то длинное, тяжёлое, с вязью рун вдоль лезвия.

— Не входите, — сказала она.

— Я не собираюсь входить. — Человек остановился на пороге и слегка поклонился. — Я лишь хотел представиться. Если позволите, я присяду в проходе. Мне не обязательно в купе.

Ильза проснулась. Лука увидел, как её глаза открылись сразу, ясные, настороженные, без единого следа сна, и как рука её скользнула под пальто.

Лука смотрел на человека в чёрном пальто и не мог понять, что в нём не так.

Он всегда видел людей иначе. Над каждым, едва только взгляд фокусировался, проступала выписка: длинная или короткая, чистая или тяжёлая, ровная или рваная. Над Сигрид была тяжёлая и честная. Над Ильзой длинная, с дырой, где когда-то была тень. Над кондуктором в коридоре короткая и скучная, как расписание.

Над человеком в чёрном пальто не было ничего.

Не чистого листа. Чистый лист Лука видел у Маргрит. Здесь не было даже листа. Пространство над его головой оставалось просто воздухом, обыкновенным вагонным воздухом, и ни одной строки, ни одной линии не проступало в нём, как бы Лука ни вглядывался.

Он подумал: у него нет счёта. Вообще.

— Вы смотрите, — мягко сказал человек. — Это нормально. Все аудиторы смотрят. Господин Вессель, позвольте мне избавить вас от усилий. Там ничего не найдётся.

— Кто вы? — спросил Лука.

— Секретарь.

— Чей?

— Это сложный вопрос. — Человек слегка улыбнулся, и улыбка эта тоже была ровной. — Скажем так: Двенадцатой Печати. Той, что вы так увлечённо искали вместе с профессором Дювалем. К слову, мои соболезнования, его библиотека, кажется, закрыта на некоторое время. Он будет в порядке. Мёртвые долго держатся.

Сигрид шагнула вперёд. Лезвие в её руках загорелось бледно-голубым, и руны вдоль него вспыхнули одна за другой. Она подняла оружие.

Руны погасли.

Не медленно, не угасая, а разом, как гаснет лампа, когда выдёргивают шнур. Лезвие стало просто куском железа в её руках.

— Не стоит, фрау Нордгрен, — сказал Секретарь без малейшей угрозы. — Это не против вас. Просто руны требуют основания. А у меня нет основания, на которое они могли бы опереться. У меня нет залога. Нет долга. Нет носителя. Я не есть счёт.

— Тогда что вы? — прохрипела Сигрид.

— Должность. — Он слегка наклонил голову. — Вот это самое сложное: объяснить людям, что некоторые вещи не являются людьми. Двенадцатая Печать не подпись. Это ведомство. Мы ведём книги. Все. Те, что вы видели в Палате, лишь копии. Подлинники у нас.

Он вошёл. Это оказалось самым страшным: он вошёл спокойно, сел на край дивана, положил шляпу на колени, и все трое остались стоять, как люди, которых вежливо пригласили на допрос.

— Я пришёл по двум делам, — сказал Секретарь. — Первое, господин Вессель, это ваша выписка.

Лука не понял.

— У меня нет выписки. Я не вижу свою.

— Конечно не видите. Вы не должны её видеть. Но вы читали её вслух над столом профессора Дюваля. «Кредит на рождение: погашен третьим лицом. Дата погашения: за девять месяцев до рождения». Помните?

Лука кивнул. Во рту у него пересохло.

— Мы закрыли вам кредит, — просто сказал Секретарь.

В вагоне стало очень тихо. Только колёса отстукивали ритм, ровный, равнодушный.

— Вы?

— Двенадцатая Печать. За девять месяцев до вашего рождения. Нам нужен был аудитор с чистым счётом. Не как у Бертрана де Валя, с маленьким долгом, который срастается с чужим. Нам нужен был человек, у которого нигде, ни в одной графе, ни в одной строке не было ничего своего. Потому что только такой человек способен принять баланс целого мира.

Ильза выдохнула. Звук был тихий, как всхлип.

— Вы создали его, — прошептала она. — Вы выбрали его до рождения.

— Мы оплатили его будущее. — Секретарь повернул к ней ровное лицо. — Выбирал он сам. Это важное различие, фрау Браун. Всё, что господин Вессель сделал за последние двое суток, он сделал добровольно. Мы лишь обеспечили, чтобы у него была такая возможность.

Лука не двигался. В голове у него стоял гул, тот же самый, что бывает, когда долго смотришь на таблицу цифр и вдруг понимаешь, что все они сходятся не случайно.

— Вы говорили про два дела, — глухо сказал он.

— Второе дело проще. — Секретарь достал из внутреннего кармана маленький белый конверт и положил на стол между ними. — Эльке ван дер Аа.

Лука вздрогнул.

— Двадцать восемь лет. Живёт в Роттердаме, на улице, название которой вы потеряли в доме на Херенграхт. Преподаёт музыку в школе. Не подозревает ни о каком залоге. Ей осталось одиннадцать дней.

Ильза рванулась вперёд. Сигрид перехватила её за плечо.

— Одиннадцать дней до чего? — спросил Лука. Голос звучал не его.

— До срока. Залог на восемь человек наступил, но нам нужно, чтобы вы сами решили, что с ним делать. Если вы согласитесь вернуться и принять остаток баланса, мы закроем счёт Эльке. Она проживёт сколько ей положено. Если откажетесь...

Он не договорил. Его спокойное лицо ничего не выражало, и это было страшнее любой угрозы.

— Вы шантажируете меня жизнью человека, — сказал Лука.

— Я предлагаю вам сделку. — Секретарь аккуратно разгладил поля шляпы. — Единственное, чем располагает мой мир. Вы же аудитор. Вы должны понимать: любое чудо оплачивает кто-то. Вопрос лишь в том, кто именно и по какой цене.

Он встал, поклонился всем троим по очереди и поправил шляпу.

— Конверт содержит адрес. У вас одиннадцать дней. Желаю приятной поездки.

И вышел. Дверь купе мягко закрылась за ним, и в окне, на секунду, мелькнуло его отражение, но не в стекле, а как будто поверх него. Потом его не стало.

Ильза первой нарушила тишину.

— Не ходите, — сказала она. — Лука. Это ловушка. Всё, что он сказал, правда, и это самое страшное. Он не врёт. Но он выбирает, какую правду показать.

— Одиннадцать дней, — медленно проговорил Лука.

— Вы собираетесь...

— Я не знаю. — Он взял конверт. Бумага была гладкая, холодная, без запаха. Внутри лежал сложенный вчетверо листок с одной строкой, написанной ровным почерком: адрес. Улица в Роттердаме. Название которой он не мог вспомнить. Но стоило ему прочесть, как оно легло в память, как будто всегда там было.

Он закрыл глаза.

— Лука, — сказала Сигрид. Голос у неё был глухой. — Дайте мне.

Он открыл глаза.

— Это не ваше дело.

— Двенадцать лет я исполняла такие ордера. — Она положила бесполезный клинок на колени. — Я не умею иначе искупать. Я поеду в Роттердам. Найду её, не говорю ничего, просто буду рядом. Не дам ей пропасть. Вы с Ильзой едете дальше, в Новгород, к свидетелям. Нас должно быть двенадцать. А трое мы только начали.

— Сигрид...

— Вы не можете быть в двух местах сразу. — Она впервые за всё время улыбнулась по-настоящему, коротко, невесело. — Зато я могу побыть полезной.

Поезд замедлил ход. За окном показались огни маленькой станции, и Сигрид встала, закинув чехол на плечо.

— Одиннадцать дней, — повторила она. — Мы с Эльке продержимся.

Она вышла в тамбур. Через минуту поезд тронулся, и Лука увидел её на перроне, высокую, серую, с соломенной косой на плече. Она не помахала. Просто стояла, пока вагон не пошёл дальше.

Ильза села рядом.

— Это ошибка, — тихо сказала она.

— Возможно. — Лука достал из кармана книжку и открыл на последней странице. Под строкой «Для закрытия долга требуется: двенадцать» проступила новая, мелкая и ровная, написанная той же нечеловеческой рукой:

«Свидетель: Нордгрен С. Помнит. Выбыл из состава. Остаётся в записи».

Лука закрыл книжку.

За окном сгущались сумерки. В вагоне зажглись медные лампы, и в их неровном свете он увидел своё отражение: усталое лицо, очки, чужие глаза. Лицо человека, который с рождения принадлежал кому-то другому, и только теперь начинал это понимать.

Одиннадцать дней.