Утром Амстердам был таким же серым, как накануне, и Лука стоял на мосту через канал, держась за мокрые перила, и пытался вспомнить имя женщины, которую он искал.
Маргрит. Он помнил: Маргрит. Он повторял это как заклинание, которым, впрочем, не владел. Маргрит ван дер Аа, семьдесят лет, серебряная брошь, чай, который он не выпил. Он достал блокнот и записал имя на первой странице, большими буквами, нажимая так, что перо прорвало бумагу. Потом записал: Эльке. 1998. Потом: восемь строк.
Почерк был его собственный, и это успокаивало.
Соседний дом, номер двести шестнадцать, принадлежал, судя по табличке, адвокатской конторе. В окне первого этажа сидел за столом молодой человек с наушниками. Лука постучал в стекло, показал значок аудитора Конклава, и молодой человек, поморщившись, вышел на крыльцо.
— Двести четырнадцатый? — переспросил он. — Там никто не живёт. Лет пятнадцать, наверное. Хозяева в Швейцарии, дом числится за каким-то фондом.
— Здесь жила женщина. Ван дер Аа.
— Не знаю такой.
— Вы работаете в этом доме давно?
— Шесть лет. — Молодой человек посмотрел на значок, потом на Луку, и в его взгляде мелькнуло то, что Лука видел у людей постоянно: осторожность перед чиновником, у которого может быть власть. — Послушайте, у нас всё по закону. Если вам нужна справка о соседях, это в муниципалитет.
Лука поблагодарил и перешёл улицу.
На двери двести четырнадцатого не было ни латунной таблички с тремя волнами под короной, ни даже следа от неё. Дерево потемнело ровно, без пятен, без светлого прямоугольника, который остаётся там, где что-то долго висело. Он провёл по двери пальцами. Краска лежала толстым старым слоем, потрескавшаяся, и трещины проходили сквозь то место, где вчера, он мог бы поклясться, была табличка.
Дверь была заперта. Он простоял перед ней минуту, потом вынул из кармана очки, надел их и посмотрел.
Перед ним был дом без выписки.
Обычно у дома, как у любого старого строения, выписка тянулась длинная и запутанная: долги строителей, залоги владельцев, обеты, данные в стенах, мелкие договоры с духами очага. Но сейчас перед его глазами не было ничего. Не пустота, пустота выглядела бы иначе. Не белый лист, а лист, с которого стёрли, и бумага от этого стала чуть тоньше.
Лука отнял руку от двери. Пальцы слегка дрожали.
Он знал одно слово для того, что видел. Это слово было в учебниках Конклава, в разделе, который никто не читал, потому что раздел был посвящён ритуальным катастрофам прошлого и заканчивался пометкой: причины не установлены.
Взыскание.
В Брюссель он вернулся к вечеру, и Палата Регистра встретила его тем же шумом, что и всегда. Это было странно: он ожидал, что что-то изменится, что шорох перьев станет громче, что дух сквозняка затихнет. Но нет. Мир вращался, как заведённый механизм, которому всё равно, что один из винтиков вынули.
Он сел за свой стол и открыл реестр залогов по Нидерландам.
Амстердам, Херенграхт. Номера: двести двенадцать, двести шестнадцать, двести восемнадцать. Двести четырнадцатого не было. Не было вычеркнутой строки, не было пометки «снят с учёта». Номера шли подряд, и нигде не было разрыва. Лука провёл пальцем по полям, ища следы стирания, и нашёл только гладкую бумагу.
Он попросил у архивариуса дело ван дер Аа.
— Какое дело? — спросил архивариус, пожилой тролль по имени Брюнхильд, который никогда не забывал ничего и нескольких людей подвёл именно этим.
— Лицензия на вечный огонь, класс три. Херенграхт, двести четырнадцать.
Брюнхильд зашевелил бровями. Это означало, что он думает. Он думал долго, и Лука видел, как по его выписке, длинной, как свиток, пробегает что-то вроде тени.
— Нет такого дела, — сказал он наконец. — Я бы запомнил.
— Вчера вы мне его выдавали.
— Я вчера вам ничего не выдавал. — Тролль смотрел на него без злости, с тяжёлым, почти сочувственным недоумением. — Вессель, вы вчера были на службе? У вас, кажется, был выходной.
Лука не стал спорить. Он понял, что спорить бессмысленно. Если вычеркнули запись, вычеркнули и память об этой записи, и ничего нельзя доказать человеку, который искренне ничего не помнит.
Кроме одного человека.
Госпожа Лёфгрен принимала поздно. Кабинет у неё был маленький, строгий, с одним окном, выходящим на внутренний двор Палаты, и пахло в нём так же, как в день, когда она отправила Луку в Амстердам: полированным деревом и чем-то древним.
— Вессель. — Она не подняла головы от бумаг. — Вы вернулись раньше, чем я ожидала.
— Я хотел уточнить по делу ван дер Аа.
Перо в её руке остановилось.
Это длилось долю секунды. Но Лука смотрел в этот момент не на неё. Он смотрел на её выписку, ту самую, образцово сведённую, которую он старался не рассматривать слишком долго. И в этой идеальной таблице, в самом низу, он увидел то, чего не было вчера.
Строка была закрашена чёрным.
Не стёрта, а именно закрашена, ровным, плотным прямоугольником, какой накладывают на документы, чтобы скрыть то, что нельзя показывать. Над закрашенной строкой стояла мелкая пометка:
«Передано на хранение».
Госпожа Лёфгрен положила перо и подняла глаза.
— Какое дело? — спросила она.
Голос был ровным. Но Лука научился слушать не голоса, а паузы, и в паузе перед вопросом он услышал то, что не имело отношения к искренности: человек, который знает, что должен спросить, и спрашивает.
— Никакое, — сказал Лука. — Видимо, я перепутал.
— Вам стоит отдохнуть.
— Да. Наверное.
Она смотрела на него ещё мгновение. Потом снова взялась за перо, и Лука вышел, закрыв за собой дверь тихо, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит.
В коридоре он остановился и прислонился лбом к холодной стене.
Она помнила.
Ей закрыли строку, но она помнила, и именно поэтому не сказала ему ничего. Не потому, что была злодейкой. Потому что она была человеком, у которого на выписке появилась закрашенная строка, и ровно столько, сколько стоило молчание.
Ночью он не мог уснуть.
Квартира у него была маленькая, в районе Икселя, с видом на трамвайные пути. Он сидел на подоконнике, курил, хотя бросил полгода назад, и смотрел на огни, которые отражались в мокрых рельсах.
Он думал о восьми строках.
Сорок лет. Двадцать два года. Тридцать один год. Он помнил цифры, и они складывались в его голове в одну страшную арифметику: сто восемьдесят шесть лет, снятых с людей, которых никто не искал. Для скольких это были взрослые годы, для скольких детские? Не знал. Видел только, что строки были пусты.
Он достал блокнот и перечитал имя. Маргрит.
Через пять минут он поймал себя на том, что смотрит на страницу и не может вспомнить, зачем её написал.
Лука застыл. Потом, очень медленно, взял перо и под именем приписал: Это важно. Не забывать. Дописал и подчеркнул дважды.
И почувствовал, как слова на бумаге стали чуточку... легче. Как будто то, что он только что записал, держалось не на чернилах, а на нём.
Кто-то постучал в окно.
Он жил на седьмом этаже.
Лука не сразу обернулся. Сначала он положил блокнот, потом погасил сигарету о подоконник, потом, очень аккуратно, надел очки. Только после этого повернул голову.
За стеклом, на узком карнизе, сидела женщина.
Она была молодой, лет тридцати, в промокшем кожаном пальто, с копной тёмных волос, прилипших ко лбу. Она поймала его взгляд, улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное и усталое одновременно. Лука посмотрел на её выписку.
Она была длинной. Очень длинной. И в самом верху, над всем остальным, стояла строка, которую он видел впервые за всю жизнь:
«Залог: тень. Передана. Получатель: не указан».
Он перевёл взгляд ниже. На карнизе, на мокром бетоне, в свете фонаря, лежал её силуэт.
Но тени у неё не было.
Женщина прижала ладонь к стеклу и сказала одними губами, так, что он услышал каждое слово:
— Вы ведь видите мои долги, господин аудитор?
Она улыбнулась шире.
— Тогда вы, наверное, и про свои уже догадались.