Глава девятая. Первая запись

Они вышли в Люксембургский сад на рассвете, через люк в основании старой садовой стены, который Ильза открыла одним коротким словом, и несколько минут просто лежали на мокрой траве, глядя в бледное небо.

Сад был пуст. Дождь кончился, и от прудов поднимался лёгкий пар. Где-то далеко, за деревьями, просыпался город: звякнул трамвай, хлопнули ставни, кто-то засвистел. Всё это было так обыденно, что Лука на секунду усомнился, что последние сутки вообще были.

Потом он нащупал в кармане два тяжёлых предмета, блокнот и чёрную книжку, и сомнения кончились.

— Надо записать, — сказал он. — Пока я помню.

Ильза села рядом на скамью и достала сигарету. Руки у неё слегка дрожали, и она не стала делать вид, что нет.

— Здесь? Прямо сейчас?

— Эмиль сказал: долг, который никто не записал, ляжет на невиновных. Восемь человек с Херенграхт уже лежат на чужих плечах. Если я не успею...

— Я не спорю. — Она затянулась. — Я просто хочу, чтобы вы понимали, что вы делаете.

Лука открыл книжку Бертрана на чистой странице. Бумага была плотная, желтоватая, и пахла чем-то вроде ладана. Он взял перо, то самое, что носил в нагрудном кармане со студенческих лет, и на секунду замер, не зная, с чего начать.

Потом написал:

«Херенграхт, 214. Вечный огонь, класс три. Восемь залогов без носителей. Общим объёмом сто восемьдесят шесть лет».

Чернила легли ровно, потемнели, вросли в страницу. А под строкой сам собой проступил пустой прямоугольник, и над ним тонким почерком, не его, не чьим-то знакомым, возникла надпись:

«Требуется: свидетель».

— Это ко мне, — тихо сказала Ильза.

— Вы не обязаны.

— Лука. — Она посмотрела на него усталыми глазами цвета мокрой коры. — Тринадцать лет я хожу без тени. Конклав давно вычеркнул меня из всех списков. Что мне ещё могут сделать, вычеркнуть дважды?

Она взяла у него перо. Пальцы у неё были холодные. Она вывела в прямоугольнике аккуратным баварским почерком:

«Ильза Браун. Помню».

Книжка вздохнула.

Иначе Лука не мог это назвать: по страницам прошёл едва слышный выдох, как будто кто-то очень долго задерживал дыхание и наконец отпустил. Прямоугольник под её подписью налился тёплым золотым светом. А над ним, один за другим, стали проступать восемь пустых квадратов, и в каждом начали медленно, как проявляется фотография в кювете, появляться имена.

Лука не дышал.

«Ян ван дер Аа. Сорок лет».

Это было первое имя. Он знал его: муж Маргрит, тот самый «господин из Дома», который сказал, что платить будет только огонь. Потом второе, чужое. Потом третье. Четвёртое. Они проявлялись одно за другим, чёткие, без пометок, будто кто-то вспоминал вслух. Шестое. Седьмое.

Восьмое.

«Эльке ван дер Аа. Двадцать два года».

Перьё выпало у Луки из пальцев.

— Девочка с фотографии, — сказал он. — Дочь Маргрит. Огонь покупали, когда она родилась слабой. Они думали, что платит только сам огонь.

— А платила она, — сказала Ильза глухо. — Двадцать два года её жизни пошли на то, чтобы в этом доме было тепло.

Она замолчала. Потом осторожно коснулась страницы.

— Лука. Здесь не «ушло». Здесь «заложено». Видите, как написано?

Он видел. Рядом с именем Эльке стояла короткая пометка, которой не было возле остальных семи: «Носитель жив».

— Она жива, — выдохнул он. — Она где-то есть. Ей лет двадцать восемь.

— Значит, ей осталось...

— Не знаю. — Лука закрыл глаза. — Но у неё ещё есть время.

Плата пришла позже, когда они уже сидели на скамье, разглядывая книжку, на которую упал первый луч солнца.

Лука потянулся за блокнотом, чтобы переписать имена, и вдруг понял, что не может вспомнить лица Маргрит.

Не совсем. Что-то оставалось: брошь, седые волосы, мягкий голос, чашка. Но лицо расплылось, как отражение в воде, по которой провели рукой. Он помнил, что оно было, и не помнил, какое.

Он открыл блокнот. Маргрит. Это важно. Не забывать. Прочитал. Слова были на месте, но стали чуть-чуть чужими, как фраза, которую когда-то выучил наизусть.

— Вы заплатили, — сказала Ильза тихо. — Я вижу по вашему лицу.

— Её лицом.

— Лука...

— Нет, подождите. — Он поднял на неё взгляд, и она вдруг поняла, что он не расстроен, а что-то разглядел. — Посмотрите.

Он подвинул к ней книжку. В самом низу страницы, под именами свидетелей, мелким убористым почерком шла ещё одна строка.

«Маргрит ван дер Аа. Лицо: передано в книгу. Хранитель: Вессель Л.».

— Оно не пропало, — сказал он. — Оно просто переехало. Я заплатил им, но не потерял: теперь оно лежит здесь. Пока книга цела, пока кто-то читает...

— Пока есть свидетели, — закончила Ильза.

— Да. Это не потеря. Это перенос.

Они посмотрели друг на друга.

— Если это работает, — медленно сказала Ильза, — то каждый раз, когда вы оспариваете, вы можете записывать цену. И пока записаны свидетели, цена не пропадает.

— Пока записаны свидетели. — Лука повторил это тихо, как заклинание. — А если свидетели умрут, или их заставят забыть...

— Тогда все платежи вернутся.

На несколько секунд над прудом повисла тишина. Потом в ветвях каштана запела какая-то птица, и они одновременно вздрогнули.

Главный вокзал, Восточный, встретил их дымом и толпой, и Лука впервые за двое суток почувствовал себя почти нормально: никто не смотрел им в лицо. Они шли вдоль перрона, пригнув головы, как люди, которые опаздывают на поезд и боятся его пропустить.

— До Берлина, — тихо говорила Ильза. — Оттуда на Варшаву, дальше Минск, потом уже Москва. Новгород по пути. Дня три, если не будет задержек.

— А если будут?

— Не будут. — Она едва заметно усмехнулась. — Я хорошо знаю расписание.

У последнего вагона их ждал человек.

Высокая, широкоплечая, в сером пальто с поднятым воротником и с соломенной косой, перекинутой через плечо. Она стояла, прислонясь спиной к колонне, и разглядывала расписание так внимательно, как разглядывают что-то, что давно выучили наизусть.

— Вы сказали, что найдёте нас сами, — сказала Ильза, останавливаясь.

— Я нашла. — Сигрид не обернулась. — Рау я сказала, что потеряла вас под Антверпеном. Он, кажется, поверил. На полдня.

— А потом?

— Потом он получил телеграмму. — Сигрид наконец повернулась, и Лука увидел, что лицо у неё стало серым, будто за ночь она постарела на несколько лет. — Из Брюсселя пришёл новый ордер. Не от Конклава. Его принёс человек, которого я никогда не видела. В чёрном пальто, без выписки.

— Без выписки? — переспросил Лука. — Так не бывает.

— Я тоже так думала. — Она вынула из кармана два картонных билета и протянула им. — До Берлина. Первый класс, раз уж мы беглецы. Я еду с вами.

Лука взял билеты. Он не сразу заметил, что книжка в кармане стала горячей, как будто внутри кто-то открыл печную заслонку. Он вынул её, раскрыл на последней записи, и пальцы у него похолодели.

Под тремя подписями, которые только что появились, проступила новая строка, ровная, спокойная, написанная той самой нечеловеческой рукой:

«Свидетелей: три. Для закрытия долга требуется: двенадцать».

Сигрид посмотрела на страницу через его плечо.

— Двенадцать, — сказала она тихо. — Как печатей.

Паровоз взревел, и вокзал заволокло белым дымом. Лука захлопнул книгу и сунул её в карман, поближе к сердцу, но слова остались с ним, как отпечаток раскалённого клейма.

Двенадцать.