Глава восьмая. Синодик

Великий Новгород встретил ротмистра Ордынцева мокрым снегом и звоном колоколов, и Глеб, выйдя из вагона на пустой ночной перрон, долго стоял, не двигаясь, прислушиваясь к этому звону.

Он не был здесь двадцать лет.

Последний раз он приезжал сюда мальчишкой, вместе с отцом, в такую же слякотную осень, и отец водил его по набережной Волхова и показывал на белые стены кремля. «Вот здесь, Глебушка, всё началось», говорил он. «Вот здесь договор подписали». Глеб тогда не понял, о каком договоре идёт речь. Он понял позже, когда отец пропал.

Он достал из кармана шинели потёртый жетон с гербом Рубежа и повертел его в пальцах. Потом спрятал и пошёл вдоль набережной, мимо тёмных церквей, мимо моста, мимо спящих лодок, к Ярославову дворищу, где на задворках старой церкви, в подклете, служил человек, которого в Белой Палате считали умершим уже тридцать лет.

Мефодий.

Дверь была низкая, обитая железом, без ручки и замка. Глеб постучал три раза, как учил отец. Ничего не произошло. Он постучал снова.

— Открыто, — сказал кто-то изнутри. Голос был сухой и тихий, как шелест страниц. — Входи, ротмистр. Не стой на пороге, дует.

Глеб толкнул дверь. Она подалась бесшумно.

Подклет оказался просторнее, чем снаружи можно было подумать. Низкие своды, выложенные старым кирпичом, уходили в полумрак, в который не доставал свет единственной лампады. Вдоль стен тянулись деревянные полки, и на каждой, плотно, одна к одной, стояли книги. Не такие, как в библиотеках, а длинные, узкие, в кожаных переплётах, с медными застёжками. Сотни. Тысячи.

В центре, за столом, сколоченным из дубовых плах, сидел старик.

Он был маленький, сутулый, совершенно лысый, с белой бородой до пояса и глазами цвета мокрого песка. На нём была чёрная ряса, подпоясанная верёвкой, и пальцы его, перепачканные чернилами, держали гусиное перо. Перед ним лежала раскрытая книга, и страница, на которую он смотрел, медленно покрывалась строчками без чьей-либо руки.

— Двадцать лет, — сказал старик, не поднимая головы. — Я думал, ты придёшь раньше. Садись, Глеб Петрович.

Глеб не сел.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Из этой книги. — Старик ткнул пером в страницу. — Она пишет сама. Я только читаю. Видишь вот это?

Глеб подошёл и наклонился.

На странице, под датой «12 октября», одна строка проступила сверху вниз ровным каллиграфическим почерком:

«Ордынцев Глеб Петрович. Ротмистр Заставы. Явился в подклет к Мефодию. Помнит отца».

— Что это за книга?

— Синодик. — Мефодий поднял на него глаза. — Поминальник. Знаешь, зачем в церквях поминают усопших?

— Чтобы помнили.

— Чтобы не забыли, — поправил старик. — Это не то же самое. Помнить может один человек. А чтобы не забыли, нужно, чтобы кто-то записал, а кто-то прочитал. Вот этим мы тут и занимаемся. Триста лет. Мы записываем тех, кого Метель стирает, и храним их имена, пока кто-нибудь не придёт за ними.

Глеб молчал. В голове у него медленно, как лёд на реке, сдвигалось что-то давно застывшее.

— Мой отец, — сказал он наконец. — Пётр Аркадьевич Ордынцев. Он пропал двадцать лет назад. Бумаги говорят, что его не было.

— Бумаги Рубежа много чего говорят. — Мефодий протянул тонкую сухую руку к полке за спиной и достал одну из книг, потрёпанную, с красной закладкой. — Но вот эта скажет правду.

Он открыл её на нужной странице и повернул к Глебу.

«Ордынцев Пётр Аркадьевич. Назначен свидетелем. Не стёрт. Перенесён. Место: Тишина».

Глеб прочитал дважды. Потом ещё раз.

— Перенесён, — повторил он. — Что значит «перенесён»?

— Это значит, ротмистр, что твоего отца не убили и не стёрли. Его забрали. В то место, где хранится всё, что Метель берёт. — Мефодий закрыл книгу. — Мы называем его Тишиной. Хозяин Рубежа держит там тех, кого не может использовать, но и отпустить не хочет. Свидетелей. Он коллекционирует их, как другие коллекционируют...

Старик замолчал. Лампада мигнула, и в стене за его спиной что-то тяжело вздохнуло, как вздыхает дом, в котором давно никто не живёт.

— Они ещё живы? — спросил Глеб тихо.

— Не знаю. — Мефодий посмотрел на него с неожиданной мягкостью. — Но вот что скажу: двадцать лет назад твой отец оставил мне это.

Он достал из рукава маленький серебряный ключ, простой, потёртый, на шнурке, и положил на стол.

— «Передай Глебу, когда придёт время. Он поймёт, когда увидит, кому открывать».

Глеб взял ключ. Серебро было тёплым.

Стук в дверь раздался в тот самый миг, когда он сжал пальцы.

Не три раза, как у Глеба, а одним долгим, тяжёлым ударом, от которого у лампады дрогнуло пламя. Потом всё стихло. Потом снова, чуть сильнее.

— Открыто, — сказал Мефодий. — Заходите, не стойте, я старый, мне трудно кричать.

Дверь отворилась.

На пороге стояла женщина в меховой парке с красным платком на голове, и в руке её был длинный посох, обмотанный лентами. Она была вся в снегу, и снег на ней не таял. А за её спиной, прячась, как прячутся дети перед чужой дверью, стоял мальчик лет двенадцати. Без шапки, без шарфа, в тонком свитере. Над его головой вился лёгкий пар, и снег вокруг него в радиусе нескольких шагов исчез, оставив на крыльце чёрное мокрое дерево.

Глеб инстинктивно положил ладонь на рукоять жезла.

Женщина мгновенно подняла посох.

— Серая шинель, — сказала она медленно, и голос у неё был низкий, гортанный. — Застава.

— Ротмистр Ордынцев. — Глеб не стал вынимать жезл. — Но я здесь не по службе.

— Все так говорят.

— Айана, — мягко сказал Мефодий. — Опусти палку. Он здесь, чтобы слушать, а не арестовывать. Я это читаю в книге.

Она не опустила. Мальчик, стоявший у неё за плечом, вдруг шагнул вперёд и встал между ней и Глебом, небольшой, тонкий, с красными от холода (или от слёз) глазами.

— Не надо, — сказал он. Голос у него был хриплый. — Пожалуйста. Мы всю ночь шли. Я не хочу, чтобы кто-то ещё...

Он не договорил.

Глеб посмотрел на мальчика, на его тонкие руки, на потрескавшиеся губы, и вдруг отчётливо понял, что видел это лицо раньше. Не в жизни. Двадцать лет назад, в зеркале, когда сам был таким же мальчишкой, у которого пропал отец.

Он убрал руку с жезла.

— Как тебя зовут?

— Платон.

— Гридин, — тихо добавил Мефодий и повернулся к книге. Строка, ещё минуту назад пустая, проступила сама, ровными чёрными буквами. — Платон Андреевич. Двенадцать лет. Заречное. Свидетель. Носитель.

Он прочёл вслух и вдруг осёкся.

В Синодике, под строкой про Платона, одна за другой, одна под другой, одна ярче другой, проступали новые имена. Не те, что писал старик. Те, что писала сама книга, как будто что-то огромное и очень далёкое, пробуждаясь, начало вспоминать.

«Вессель Лука. Аудитор. Свидетель. Выходит из Парижа. Идёт к Новгороду».

«Браун Ильза. Без тени. Идёт с ним».

«Нордгрен Сигрид. Бывший взыскатель. Решает».

Мефодий выдохнул. Перо выпало из его пальцев и упало на пол, не издав ни звука.

— Я ждал этого тридцать лет, — прошептал он. — Все записи, все имена, всё, что мы хранили, оно вдруг... ожило. Они идут сюда. Те, кто умеет читать и те, кто помнит. Они собираются.

Глеб смотрел на страницу. Потом на Айану, на мальчика, на старика, на серебряный ключ у себя на ладони.

И вдруг ключ дрогнул, словно живой, и потянулся вперёд, к тёмной нише в дальнем конце подклета, куда не доставал свет лампады.

Там, в глубине, за рядами книг, проступала дверь. Очень старая, низкая, без ручки, с замочной скважиной, к которой ключ подходил как влитой.

— Вот это, — сказал Мефодий очень тихо, — я и охранял.

Глеб посмотрел на него.

— Что там?

— Не знаю. Я ни разу не открывал. — Старик сложил руки на коленях. — Но вот что я знаю наверняка. Тот, кто откроет эту дверь, перестанет быть только свидетелем.

Он поднял на Глеба светлые, как мокрый песок, глаза.

— Он станет ответом.