Глава седьмая. Книга свидетелей

Лука не сразу решился открыть чёрную книжку.

Она лежала на столе между свечами, маленькая, потёртая, с красной нитью вместо застёжки, и от неё исходило ощущение, которое он знал по Палате Регистра: ощущение документа, который слишком долго хранили и слишком редко читали. Кот спрыгнул с его колен, прошёлся по столу и демонстративно сел рядом с книжкой, как сторож.

— Откройте, — сказал Эмиль. — Она не кусается. Только читает вас в ответ.

Лука потянул нить. Узел развязался сам.

Страницы были исписаны мелким убористым почерком на староокситанском, и Лука, к своему удивлению, понимал каждое слово. Слова не переводились у него в голове: они просто открывались, как открывается строка выписки, когда на неё смотришь. Это была не проза и не дневник. Это был бухгалтерский журнал.

«Год 1346. Месяц сентябрь. Принято в учёт: двенадцать лет жизни, снятых с Жанны из Гента. Носитель: нет. Свидетели: Пьер, Колетт, Жак».

«Год 1346. Месяц октябрь. Принято в учёт: потеря имени у кузнеца Алена. Носитель: нет. Свидетели: вся его семья».

Строки шли одна за другой, и под каждой стояло одно и то же: список имён. Люди, которые помнят.

— Не понимаю, — сказал Лука.

— Конечно. — Эмиль подался вперёд. — Скажите мне, что вы делаете, когда оспариваете долг?

— Я указываю на ошибку в договоре. Он перестаёт действовать.

— И куда девается долг?

— На других. Вы же сказали, перераспределяется.

— Именно. Потому что вы только отрицаете обязательство, а оно физически существует и должно лечь куда-то. А что, если не отрицать? — Он поднял сухой палец. — Что, если принять его в запись?

Лука нахмурился. Потом посмотрел на страницу, на строки, на списки имён внизу, и вдруг вспомнил блокнот в своём кармане.

Маргрит. Это важно. Не забывать.

Он вспомнил, как слова на бумаге становились легче, когда он их подчёркивал. Как будто то, что он записал, держалось не на чернилах, а на нём.

— Журнал, — сказал он медленно. — Долг не падает на других, если его записать.

— Если его записать, подписать и дать прочесть свидетелям, — поправил Эмиль. — Долг, который кто-то помнит, не может быть переписан на пустое место. Он остаётся долгом, но получает адрес. Имя. Хозяина. А пока у долга есть хозяин, он не падает на невиновных. Он лежит. Ждёт. И платить за него можно медленно, по частям, из тех, кто согласился его помнить.

Ильза, всё это время молчавшая у стены, вдруг сказала:

— Поэтому у Рау в ордере была закрашенная строка.

— Поэтому, — кивнул Эмиль. — Закрашенная строка означает: «Залогодатель скрыт». Скрыть можно только то, о чём никто не помнит. Ордер Рау держался на том, что восемь человек на Херенграхт стёрты из памяти мира. Как только их вспомнили, ордер потерял основание.

Лука сидел очень тихо.

— Значит, чтобы оспорить Взыскание, — сказал он, — нужно, чтобы все стёртые люди были кем-то записаны. А чтобы записать стёртого человека, нужен...

— Свидетель, — закончил Эмиль. — Тот, кто остался помнить, когда все остальные забыли. Они редки, как белые вороны. Конклав вычёркивает их первыми: назначает «свидетелями», и через неделю человек либо умирает, либо забывает всё. Вам повезло, что вы вышли из дома на Херенграхт раньше срока.

— Это не везение, — тихо сказала Ильза.

Эмиль посмотрел на неё внимательно.

— Нет, — согласился он. — Это не везение. Давайте посмотрим на вашу выписку, молодой человек.

Лука не успел возразить. Старик положил ладонь на стол, и воздух над ним дрогнул. В нём, как в мутной воде, проступили строки, тонкие, серые, написанные чужой рукой.

Это была его выписка.

Он видел её впервые. Сорок лет, пока Бертран и все его предшественники оттачивали ремесло чтения чужих балансов, ни один из них не мог увидеть свой собственный, но Эмиль, мёртвый профессор, который держался на нити, мог. Он развернул её над столом и стал читать вслух, медленно, как читают завещание.

— «Вессель Лука. Рождение: Роттердам. Мать: Анна Вессель. Отец: не указан». — Он помолчал. — «Получено: ноль. Заложено: ноль. Процентов: ноль».

Лука нахмурился.

— Ноль? Но я пользуюсь способностью, я потерял название улицы...

— Это не залог, это плата. Разница существенная. Залог нужно возвращать. Плата уходит безвозвратно. — Эмиль продолжал водить пальцем по строкам. — А вот это интересно. «Кредит на рождение: погашен третьим лицом. Плательщик: не указан. Дата погашения: за девять месяцев до рождения».

В библиотеке стало очень тихо.

— Кто-то заплатил за меня, — сказал Лука. Голос у него был чужой. — До того, как я родился.

— Заплатил всё, — подтвердил Эмиль. — Полностью. Не оставил ни единой строки. Ваш счёт чист, как лист, на котором ничего не писали, и это, мой дорогой Вессель, самое невозможное из всего, что я видел за двести лет.

— Двести?

— Я не говорил? — Эмиль чуть улыбнулся. — Мёртвые умеют считать долго.

Ильза шагнула вперёд.

— Значит, он единственный, у кого нет долга. Тот, кто может взять любой долг на себя в запись, потому что его собственный счёт чист и ему негде занять место.

— Не просто взять, — сказал Эмиль. — Держать. Бертран де Валь тоже пытался. У него был маленький долг, ерунда, пара лет, заложенных родителями за приданое сестре. Он думал, что это не помешает. Но когда он принял в запись долг Лилля, чужой вес лёг на его маленький собственный, и они срослись. — Он покачал головой. — Дальше вы знаете.

— А я?

— Вы можете принять многое. Может быть, всё. Но не в одиночку и не сразу. Журнал не работает без свидетелей, а свидетелей надо найти, и они должны захотеть помнить. — Эмиль закрыл книжку и пододвинул её к Луке. — Заберите. И найдите людей, которых Метель оставила помнить. Не только в Европе.

— А где ещё?

Эмиль на секунду замолчал. Потом махнул рукой куда-то вверх, к своду, где в трещинах камня тихо поблёскивали маленькие огоньки.

— Вчера ночью, в тот же час, когда вы опротестовали ордер Рау, один из моих информаторов принёс мне птицу из Сибири. В посёлке под Томском исчезла целая улица. Но один человек остался. Мальчик. Двенадцати лет. Он помнит. — Эмиль посмотрел на Луку. — У него выписка почти такая же, как у вас. Только вместо нуля у него тепло.

— Откуда вы...

— Сеть поминальщиков тянется от Парижа до Байкала. Мы следим за теми, кого Метель не взяла. — Он помолчал. — Если вы хотите закрыть этот долг, вам нужны не только вы. Вам нужны все.

Где-то далеко в коридорах прозвенел звук, который Лука сначала принял за капель. Потом понял: это череп стукнулся о череп.

Потом ещё один. И ещё. Звуки шли по цепочке, быстро, тревожно, из дальних галерей к библиотеке, как шёпот, пробегающий по залу перед тем, как кто-то войдёт.

Эмиль поднял голову.

— Рау, — сказал он спокойно. — Или кто-то вместо него. Они вошли через Орлеанскую станцию. У нас минут десять.

Ильза выпрямилась.

— Мы можем уйти теневыми путями...

— Не отсюда. Здесь слишком много костей: тень путается. — Эмиль встал. Это далось ему с трудом, он слегка пошатнулся и ухватился за спинку кресла, но когда выпрямился, в светло-серых глазах горел огонь, которого Лука раньше не видел. — Идите по левому коридору, до третьей арки, потом вверх. Выйдете у Люксембургского сада. Дальше сами. Новгород, Лука. Мефодий. Он хранит реестр всех свидетелей от Парижа до Тихого океана. Скажите, что вас прислал Дюваль.

— Вы не идёте с нами.

— Я не могу. — Эмиль слабо улыбнулся. — Моя нить кончается там, где кончается эта библиотека. Если я уйду, обязательство на мне исполнится. Пока я здесь, они не смогут меня взыскать.

— Они придут за вами.

— Конечно. И найдут мёртвого профессора, который читает книги. Это очень скучная картина. Они уйдут. — Он положил Луке на плечо сухую лёгкую ладонь. — А если не уйдут, у меня есть пятьсот тысяч помощников. Мёртвые не любят чужаков.

Лука посмотрел на его выписку. Одна строка изменилась. Раньше она гласила: «Держится на нити. Нить: он сам». Теперь под ней мелким шрифтом мерцало новое:

«Нить натянута».

— Идите, — сказал Эмиль. — И, Вессель.

— Да?

— Не теряйте блокнот. Всё, что вы туда записываете, держит вас вместе. Не позволяйте им стереть последнее, что вы помните.

Лука кивнул. Он взял чёрную книжку, сунул её в карман рядом с блокнотом, и оба тяжело легли у сердца, как два камня.

В коридоре Ильза тронула его за локоть.

— Лука, — сказала она тихо. — Кто-то заплатил за вас до рождения. Вы понимаете, что это значит?

— Нет.

— Тот, кто это сделал, знал, что вы родитесь аудитором. За девять месяцев. — Она сглотнула. — Значит, это не случайность. Это план.

За спиной, в библиотеке, раздался первый тяжёлый удар. Потом второй. Что-то огромное и мёртвое медленно сдвигалось в темноте, и Лука понял, что слышит, как мёртвые встают на защиту профессора.

Он не обернулся.

Он шёл вперёд, в левый коридор, к третьей арке, и в голове у него, как приговор, звучало одно: девять месяцев.