Глава третья. Опротестовано

Она вошла через окно, как входят в собственную квартиру, стряхнула воду с волос и огляделась.

— Уютно, — сказала она. — Скучно, но уютно. Ильза.

— Вессель, — автоматически ответил Лука и тут же понял, что она это знала.

— Конечно. — Она села на подоконник, спиной к ночному городу, и достала из кармана смятую пачку. — Можно? Я уже сутки не курила. Когда за тобой охотятся, как-то не до этого.

Он кивнул. Она закурила, и огонёк зажигалки осветил её лицо: острые скулы, тонкий шрам над бровью, глаза цвета мокрой коры. Лука смотрел не на лицо. Он смотрел на пол позади неё. Лампа горела над столом, свет падал ровно, и тень от стула лежала на досках, тень от стола, тень от самого Луки. Тени от Ильзы не было.

— Привыкайте, — сказала она, проследив его взгляд. — Тринадцать лет без неё. Уже почти не замечаю. Это другие замечают, и вот здесь всё становится интересно.

— Кому вы её отдали?

— Я не отдавала. — В её голосе не было обиды, только сухая констатация. — Мне её заложили. В шестнадцать, без моего ведома. Мать подписала бумагу в обмен на то, чтобы у меня было хоть какое-то будущее в Баварском ковене. Будущее оказалось таким: я хорошая ведьма, и духи меня не слушаются, потому что без тени не с кем разговаривать. Они думают, что я мертва.

Она затянулась.

— В выписке написано «получатель: не указан». Вы это видели.

— Видел.

— Вот это и есть самое интересное. Получателя нет, а долг есть. Знаете, что это значит?

Лука знал. Он знал это с того момента, как пересчитал восемь строк в доме на Херенграхт. Но не хотел говорить вслух, потому что слова превращают догадку в факт.

— Кто-то берёт без подписи, — сказал он. — Берёт и записывает на пустое имя.

— Не кто-то. — Ильза стряхнула пепел на пол. — Что-то.

На несколько секунд в комнате было слышно только, как далеко внизу по рельсам проходит ночной трамвай.

— Я нашла вас по следу, — сказала она наконец. — Вы вчера вошли в дом на Херенграхт. Вы единственный, кто туда вошёл за пятнадцать лет и вышел с воспоминанием. Остальные, кто пытался, забыли, зачем шли.

— Пятнадцать лет?

— Так давно этот дом числится «пустующим». Но заметьте: на самом деле он исчезает снова и снова. Каждый раз, когда кто-то подходит достаточно близко, чтобы увидеть восемь строк, хозяйку забирают, а дом перерисовывают. Вы третий свидетель за эти годы, который дошёл до огня.

— А двое других?

— Один умер через неделю. Второй стал любимцем Конклава и получил профессорскую кафедру. С тех пор он ничего не помнит и ни о чём не спрашивает. — Она посмотрела на него внимательно. — Ваша строка. «Назначен свидетелем». Она у вас была?

— Появилась вчера.

— И «срок до востребования»?

Лука кивнул.

— Значит, у вас, — сказала Ильза спокойно, — дня три. Может быть, меньше.

Он открыл рот, чтобы возразить, и в этот момент внизу хлопнула входная дверь.

Шаги были тяжёлые, ровные, нескольких человек. Они поднимались по лестнице не торопясь, с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих, что дверь не убежит.

Ильза выпрямилась на подоконнике. Выражение её лица изменилось, и Лука понял, что она боится, и что она давно научилась это скрывать.

— Инквизиторат, — сказала она тихо. — Быстрее, чем я думала. Либо они давно следят за вами, либо вас сдали.

— Они не могут просто войти. У нас есть закон, у них должен быть ордер.

— Это у них и есть. Только вот ордер выглядит по-другому.

В дверь не постучали. Она просто начала светиться: вдоль косяка, по контуру, тонкой красной линией, как раскалённая проволока. Лука увидел, как в центре двери проступают знаки. Это были не руны, как на севере, и не печати, как в Конклаве. Это была выписка. Его собственная, развёрнутая в воздухе так, как он никогда не видел её сам.

Он увидел свою фамилию. Увидел строки, которых не знал: Должностной оклад. Квартира. Доступ к реестру. Увидел новую, дописанную поверх остальных, ярче всех:

«Основание для изъятия: статус свидетеля (ст. 14, п. 3). Подлежит взысканию в полном объёме».

— Это твоя память, — прошептала Ильза. — Всё, что ты помнишь про дом на Херенграхт. Они не убьют тебя. Просто заберут последние три дня, и ты проснёшься с головной болью и желанием взять отпуск.

Замок щёлкнул сам.

Лука не двинулся с места. Он смотрел на выписку, развернутую на двери, и в голове у него, как в хорошем отделе проверки, уже сама собой запустилась привычная цепочка: основание, сумма, подпись, срок.

Статья четырнадцать, пункт три. Он знал эту статью. Не по номеру, а по логике: он сотни раз проверял такие. Взыскание допустимо в отношении свидетеля при условии... при условии...

— При условии наличия подписи залогодателя, — сказал он вслух.

Дверь распахнулась.

В проёме стояли двое в серых пальто, с лицами, на которые невозможно было смотреть дольше секунды, не потому что они были страшны, а потому что взгляд соскальзывал. Один держал в руке длинный жезл с тусклой красной головкой. Второй, постарше, с сединой на висках, смотрел прямо на Луку и улыбался.

— Господин Вессель, — сказал он. — Инспектор Рау, отдел принудительного взыскания. У меня ордер на частичное изъятие. Это не больно, обещаю. Присядьте.

— Основание? — спросил Лука.

Улыбка инспектора чуть дрогнула.

— Статья четырнадцать, пункт три. Вы же знаете.

— Знаю. Там сказано: взыскание в отношении свидетеля допустимо только при наличии подписи залогодателя. — Лука поймал себя на том, что говорит ровно, как на плановой сверке, и от этого стало одновременно легче и страшнее. — Кто залогодатель?

— Это не...

— Кто подписал?

Инспектор молчал. Лука смотрел на выписку, горящую на двери, и теперь видел её по-другому, не как приговор, а как документ. Он видел поля, видел печать, видел дату. А в графе «Залогодатель» увидел то, что искал: тот самый чёрный прямоугольник, закрашенный аккуратно и плотно, который он видел у госпожи Лёфгрен.

— Подпись скрыта, — сказал он. — То есть, формально, её нет. Её нельзя проверить. Значит, основание не подтверждено.

— Вессель, у вас нет полномочий...

— Опротестовываю.

Слово вышло из него само, не как приказ и не как заклинание. Как то, что говорят в конце заседания, когда всё уже сказано.

Выписка на двери дрогнула.

Красная линия по контуру двери побледнела, из розовой превратилась в серую, а потом осыпалась пеплом, и пепел лёг на порог тонким слоем. Жезл в руке инквизитора, до этого горевший ровным светом, погас, и красная головка стала просто стеклом. Инспектор Рау смотрел на неё с выражением человека, у которого из рук вынули ключ в самый момент поворота.

Потом он поднял глаза на Луку, и улыбка исчезла.

— Вы не должны были этого уметь, — сказал он почти шёпотом.

Лука открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не может вспомнить название улицы.

Не улицы, на которой стоял. Улицы в Роттердаме, где вырос. Той, с жёлтыми ставнями, по которой бегал мальчишкой. Он знал, что она была. Знал, что любил её. Знал даже запах мокрого асфальта после дождя. Но слова, которое указывало бы туда, больше не было.

Это и есть цена, подумал он с ледяной отчётливостью. Опротестование не бесплатно.

— Лука, — сказала Ильза у него за спиной очень тихо и очень быстро. — Окно. Сейчас.

Инспектор Рау уже тянулся к карману. Второй инквизитор шагнул вперёд. Лука обернулся, увидел раскрытое окно, мокрую ночь, узкий карниз над седьмым этажом, женщину, которая протягивала ему руку, и подумал, что последние сутки изменили его жизнь больше, чем двадцать семь предыдущих лет.

Он взял её ладонь. Она была холодной и неожиданно сильной.

— Держитесь, — сказала Ильза.

На карнизе не было ничего, кроме ветра и дождя. Лука шагнул туда, где не было опоры, и в то же мгновение понял: сзади нет ни одной тени, ни его, ни её, как будто они оба вдруг оказались чем-то вне закона.

Это было похоже на падение. Но падением не было.