Глава шестая. Мёртвый профессор

Париж встретил их дождём и запахом мокрого камня.

Товарняк остановился на закате, в тупике за Северным вокзалом, среди ржавых цистерн и брошенных платформ. Лука проспал последние два часа пути, сидя на ящике и прижимая к груди свёрток Сигрид, и проснулся от того, что Ильза трясла его за плечо.

— Приехали. Выходим, пока не пришёл обходчик.

Они выбрались через боковую дверь и пошли по шпалам, пригибаясь под проводами. Город шумел где-то впереди, невидимый, огромный, и Лука впервые за двое суток почувствовал, как сильно хочет есть. Ильза, не спрашивая, достала из кармана пальто половину чёрствого багета и протянула ему. Он съел её, не чувствуя вкуса.

— Куда мы? — спросил он.

— Вниз.

Вход нашёлся в стене заброшенной станции метро, за дверью с табличкой «Не входить. Опасно». Ильза вынула из волос тонкую шпильку, что-то прошептала над замком, и тот открылся сам. За дверью начиналась винтовая лестница, уходившая в темноту, и пахло оттуда сырой известью, глиной и чем-то сладковатым, давно умершим.

— Не бойтесь, — сказала Ильза. — Мёртвые здесь добрые. Они просто устали.

Каменные коридоры тянулись под городом на десятки километров. Лука знал, что парижские катакомбы существуют, что в них уложены кости шести миллионов человек, что туристам показывают две крошечные галереи. Но он не знал, как выглядит остальное: бесконечные штабеля черепов и костей вдоль стен, выложенные ровными рядами, как книги в библиотеке; узкие проходы, где приходилось идти боком; тёмные залы с низкими сводами, в которых тихо стучала капель.

На третьем повороте он увидел, что один из черепов смотрит на него.

Не то чтобы смотрит. Просто в пустых глазницах на секунду мелькнуло что-то вроде огонька, и тут же погасло. Лука остановился.

— Не обращайте внимания, — бросила Ильза. — Они любопытные. Давно никого не было.

Он шёл за ней, стараясь не смотреть по сторонам, и всё равно чувствовал на себе взгляды. Тихие, беззлобные, как у стариков в приёмной, которые не против, чтобы кто-нибудь заговорил.

После двадцати минут пути коридор расширился, и впереди показался свет.

Это была библиотека.

Лука не нашёл бы другого слова. Огромный подземный зал, стены которого были уставлены книгами от пола до потолка, настоящими, кожаными, пыльными, с золотым тиснением на корешках. Посреди зала стоял длинный дубовый стол, заваленный бумагами, свечами и стопками рукописей. В глубоком кресле у стола сидел старик.

Он был очень худым, очень бледным и, кажется, очень давно не двигался. Седые волосы лежали на плечах тонкими прядями, на коленях лежал раскрытый фолиант, а пальцы, длинные и сухие, как корни, придерживали страницу. Глаза были закрыты.

— Эмиль, — тихо сказала Ильза. — Это мы.

Ничего не произошло.

— Эмиль Дюваль, — повторила она, чуть громче. — Профессор. Это Ильза Браун, из Баварии. Вы мне когда-то ставили зачёт по залогам.

Старик открыл глаза.

Они оказались неожиданно ясными, светло-серыми, живыми, не по возрасту и не по месту. Он посмотрел на Ильзу, на Луку, снова на Ильзу, и по лицу его медленно расползлась улыбка.

— Браун, — сказал он. Голос был тихим, скрипучим, но удивительно приятным. — Ильза Браун. Тройка с минусом. Вы списали у соседа.

— Не списала. Сверила.

— Конечно. Для ведьм это одно и то же. — Он посмотрел на Луку, и улыбка стала внимательной. — А вы, молодой человек, значит, тот самый аудитор.

Лука не успел спросить, откуда он знает. Эмиль Дюваль поднял руку и указал на свод над столом.

— У меня здесь много информаторов, — сказал он. — Они говорят тихо, но быстро. Вчера ночью в Брюсселе кто-то опротестовал ордер инспектора Рау. Сегодня утром весь подземный Париж только об этом и шепчется. — Он закрыл фолиант. — Присаживайтесь. У меня к вам два вопроса, а у вас, подозреваю, двадцать.

Лука сел на скамью напротив. Из-под стола выбрался крошечный серый кот, обнюхал его ботинок и ушёл. Лука не стал спрашивать, живой ли он.

— Для Конклава вы мертвы, — сказал он вместо этого.

— Двадцать три года. Официально. — Эмиль махнул рукой. — Я поссорился с Двенадцатой Печатью из-за одной мелочи, касавшейся прозрачности залогов, и мне вынесли заочный приговор. Они сочли, что я умер от старости. Я не стал их разубеждать. Мёртвым живётся спокойнее.

— Двенадцатой Печатью?

Эмиль замолчал. Ильза, сидевшая у стены, подняла голову.

— Конклав называется Двенадцатью Печатями, — осторожно сказал Лука. — Но я знаю только одиннадцать. В Палате всегда говорили, что двенадцатая «утрачена в древности».

— Утрачена. — Эмиль повторил это слово так, словно пробовал его на вкус. — Хорошее слово. Очень удобное. Сигрид Нордгрен дала вам что-то, не так ли? Я чувствую запах её рун на ваших руках.

Лука достал свёрток и положил на стол. Эмиль развязал шнурок. Три ордера, жёлтые, с красными печатями, развернулись на дубовой столешнице. Он склонился над ними, водя пальцем по строчкам.

Лука смотрел на его выписку.

Она была почти пустой. Не чистой, как у Маргрит, а израсходованной, как кошелёк, из которого вытряхнули всё до последней монеты. Остались только три строки. Первая: «Залог: жизнь. Погашен». Вторая: «Статус: подлежит списанию. Отложено по ходатайству». И третья, самая странная, ярко-синяя, как шов на мёртвой ткани:

«Держится на нити. Нить: он сам».

— Вы заплатили жизнью, — сказал Лука тихо. — Всей.

— Давным-давно. — Эмиль не поднял головы. — Но мёртвые, как оказалось, тоже умеют оспаривать. Я просто вовремя нашёл пункт, по которому обязательство на мне не может быть исполнено, пока я «не закрыл расчёты по делу». Дело так и не закрыто. Поэтому я сижу здесь и читаю. — Он усмехнулся. — Лучшая в мире отсрочка.

Он выпрямился и ткнул сухим пальцем в нижний угол первого ордера.

— Видите?

Лука видел. Там, где в обычных ордерах стоял оттиск Конклава с двенадцатью знаками по кругу, у этой печати знаков было только одиннадцать. Двенадцатый сектор оставался закрашенным.

— Это не подделка, — сказал Эмиль. — Это подпись. Двенадцатая Печать подписывает всё, что нельзя показывать остальным одиннадцати. Ордера, которые выписываются «поверх» Конклава. Те, что стирают улицы и города. Я искал её следы сорок лет и нашёл только одно: что она не принадлежит ни одному человеку.

— Тогда кому?

— Я пока не знаю. — Эмиль помолчал. — Но могу рассказать вам, кто заплатил за то, что пытался выяснить.

Он рассказывал долго. Свечи оплывали, кот вернулся и свернулся у Луки на коленях, а Ильза подтянула ноги на скамью и слушала с видом человека, который давно ждал этой истории.

— В тысяча триста сорок седьмом году, — говорил Эмиль, — в гильдии лилльских менял было четверо человек, которых называли Счётчиками. Они ничем не колдовали. Они просто умели читать то, что другие считали чудом. Один из них, Бертран де Валь, был таким, как вы. Он видел цену. Он смотрел на заклинание и читал над ним договор.

Свеча затрещала.

— Бертран нашёл ошибку в одном из Первых договоров. Нарушение со стороны заёмщиков: маги Фландрии годами переписывали залоги на чужие имена. Он опротестовал обязательство Лилльского Дома. Одно, всего одно.

— И что? — спросил Лука.

— Через год пришла чума.

Лука не сразу понял.

— Чёрная смерть, — сказал Эмиль ровно. — Двадцать пять миллионов человек, треть Европы. Историки пишут: корабли из Каффы, крысы, блохи. Они не ошибаются. Но не договаривают. Потому что Бертран де Валь оспорил долг, а договоры не уничтожаются: они перераспределяются. Опротестованное обязательство не исчезло. Оно упало на тех, кто не успел его оспорить. На всех остальных. Разом.

В зале стало очень тихо. Даже капель перестала стучать.

— Первое Взыскание, — сказал Эмиль. — Первая Метель, как говорят на севере. Первая Великая цена. Лилльские Счётчики не знали, что опротестование не бесплатно. Что цена растёт с размером долга. Бертран потерял название улицы, на которой родился. — Он поднял на Луку светло-серые глаза. — А потом он потерял всё остальное.

Лука не двигался.

— Откуда вы знаете про улицу? — спросил он наконец.

— Я не знал, — мягко сказал Эмиль. — Я только что увидел это на вашем лице.

Ильза тихо выдохнула.

— Значит, каждый раз, когда я что-то оспариваю...

— Вы платите. Сначала малым. Потом больше. Не потому, что система мстит, а потому, что у долга есть вес, и он должен куда-то лечь. — Эмиль положил ладонь на ордера. — Если вы опротестуете то, что я думаю вы собираетесь опротестовать, вы запустите Взыскание, которого мир не видел с четырнадцатого века. Не на одной улице. На всех.

— Я не собираюсь...

— Собираетесь, — спокойно сказал Эмиль. — Вы уже решили. Вы только не знаете, как. — Он улыбнулся, и улыбка у него была почти нежной. — Поэтому слушайте внимательно. Я расскажу, как оспорить долг так, чтобы он не упал на невиновных.

Лука почувствовал, как кот у него на коленях замер и поднял голову.

— Это возможно?

— Только одним способом, — сказал Эмиль Дюваль. — Но способ вам не понравится.

Он достал из ящика стола маленькую чёрную книжку, перетянутую красной нитью, и положил её перед Лукой.

На обложке не было названия. Только имя.

Бертран де Валь.