Глава четвёртая. Те, кто взыскивает

Они упали не вниз.

Лука потом пытался подобрать слово для того, что случилось на карнизе, и не находил. Мир не провалился под ногами и не вспыхнул, он просто сложился, как лист бумаги, на котором нарисована улица. Седьмой этаж, дождь, трамвайные огни свернулись в одну линию, а потом развернулись снова, и вместо мокрого бетона под ногами оказался гулкий железный пол, пахнущий ржавчиной, углём и мёрзлой водой.

Он упал на колени и несколько секунд просто дышал.

— Не вставайте резко, — сказала Ильза. Она стояла рядом, согнувшись, держась за стену, и тоже тяжело дышала. — Первый раз всегда тошнит.

— Где мы?

— В вагоне.

Он поднял голову. Они находились в грузовом вагоне, длинном, тёмном, с приоткрытой дверью, за которой мелькали огни и тянулись чёрные поля. Колёса отстукивали ровный, бесконечный ритм. Вдоль стен стояли деревянные ящики с клеймом Конклава, сложенные до потолка.

— Мы едем?

— Ночной товарняк Брюссель, Париж. Идёт без остановок, пока не окажется в Пикардии. Я заранее проложила этот маршрут. Теневые пути работают в обе стороны, только у них есть правило: выходить можно туда, где у тебя когда-то была тень.

— У вас её нет.

— У меня её нет там, где её заложили. А тени есть везде, где я бывала раньше. — Она усмехнулась, и усмешка вышла кривой. — Тринадцать лет назад я ехала в этом поезде на экзамен в Париж. Забавно, да?

Лука поднялся. Ноги держали плохо. Он нашёл ящик, сел на него, достал блокнот, раскрыл. Маргрит. Слово было на месте. Он написал под ним: Улица в Роттердаме. Жёлтые ставни. И остановился, потому что не мог вспомнить, что хотел этим сказать.

— Вы заплатили, — сказала Ильза негромко. — Я видела. Чем?

— Названием улицы. Там, где я вырос.

— Название можно узнать заново.

— Я знаю. — Он закрыл блокнот. — Но тот, кто спросит, не будет знать, что я это потерял. А я буду знать, что должен помнить.

Ильза не стала спорить. Она села напротив, достала новую сигарету и долго не зажигала её.

— Первый раз всегда самое лёгкое, — сказала она. — Потом цена растёт. Не потому, что система злая. Потому что вы начинаете понимать, что именно вам дорого.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю. Я догадываюсь. — Она всё же закурила. — Я шестнадцать лет проверяла законы, чтобы выяснить, как вернуть тень. Ни один закон не оказался настолько безжалостным, как просто арифметика.

Колёса стучали. Вагон мягко качнуло на повороте.

И тогда из тёмного угла, где громоздились ящики, кто-то сказал:

— Вы очень громко разговариваете для беглецов.

Она поднялась из-за ящиков не торопясь, как поднимается человек, который всё это время сидел и ждал. Высокая, широкоплечая, лет тридцати пяти, в длинном сером пальце Инквизитората, расстёгнутом на груди, с косой цвета выгоревшей соломы, перекинутой через плечо. За спиной у неё, в чехле, угадывался длинный предмет. Лука различил на нём вязь рун.

Ильза замерла. Сигарета повисла у неё в пальцах.

— Сигрид, — сказала она. — Конечно.

— Ильза Браун. — Голос у женщины был низкий, с лёгким северным акцентом, и в нём не было ни злости, ни торжества. — Тринадцать лет. Ты подросла.

Лука посмотрел на её выписку, и у него перехватило дыхание.

Она была огромной. Не длинной, как у Ильзы, и не плотной, как у Лёфгрен. Тяжёлой. Каждая строка весила, он видел это так же ясно, как видят вес на лице человека, несущего ношу. Двенадцать лет службы. Сорок один акт принудительного взыскания. Три сотни подписей на ордерах, четырнадцать из которых были отмечены красным: «Основание оспорено позднее».

И ниже, мелким шрифтом, почти незаметно, строка, которой не должно было быть у взыскателя:

«Сомнение. Не подлежит списанию».

— Вы за мной, — сказал Лука.

— Я за вами, — согласилась Сигрид. — Приказ: доставить вас в Брюссель живым и в сознании к рассвету. Без повреждений. Что я на самом деле думаю об этом приказе, значения не имеет.

— А что вы думаете?

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Что инспектор Рау очень давно не ошибался. И что вы его остановили одним словом.

— Я нашёл ошибку в ордере.

— Никто не находит ошибок в ордерах Инквизитората. — Сигрид медленно подошла ближе. Она двигалась мягко, как большие кошки, и Лука заметил, что руки у неё пустые. — Я двенадцать лет их читаю и ни разу не нашла. Я знаю, как они устроены: подпись, основание, печать, срок. Всё сходится, потому что иначе не сходится ничего. А вы увидели закрашенную строку и поняли, что она значит.

— Её закрасили, — сказал Лука. — Значит, залогодатель есть, но его скрыли. По статье четырнадцать это недействительно.

— Я знаю статью четырнадцать, — сказала Сигрид. — Я её пишу. — Она остановилась в двух шагах от него. — Вот в чём штука, аудитор. Закрашенных строк в ордерах не бывает. Их не должно быть. Их ставят только в одном случае.

— В каком?

— Когда приказ идёт не от Конклава.

Вагон качнуло. Фонарь на потолке, не горевший до сих пор, вдруг мигнул и погас, и в темноте остались только красные огоньки далёких сигналов, проплывающие мимо открытой двери.

— Расскажите, — тихо сказала Ильза. — Раз уж вы здесь. Если бы вы хотели нас забрать, вы бы не стали разговаривать.

Сигрид молчала. Лука слышал, как она дышит, ровно и медленно, и понимал, что видит человека, который ломается не снаружи, а внутри.

— Последние пять лет, — наконец сказала она, — мне приходят ордера с закрашенными строками. Я думала, это техническая мелочь. Потом начала считать. Из ста сорока ордеров с закрашенной графой сто тридцать один касался людей, которых после изъятия не могли найти в реестрах. Не умерших. Не переехавших. Не существующих. — Она провела рукой по лицу. — Я просила старших. Мне ответили: «Это государственная тайна, не задавайте вопросов». Я не стала. Двенадцать лет не задавала.

— И сейчас?

— Сейчас я вижу человека, который одной фразой остановил инспектора Рау. — Она посмотрела на Луку. — Вы не просто видите выписки. Вы их читаете.

Он промолчал.

— У вас до рассвета, — сказала Сигрид. — Я скажу, что потеряла вас под Антверпеном. Рау поверит. Не сразу, но поверит. Потом пойдёт по следу, и я не смогу его остановить. Не потому, что не хочу. Потому что он не один.

— Кто ещё?

— Не знаю. — Она впервые за всё время отвела глаза. — Но когда Рау увидел, что его жезл погас, он заговорил с кем-то. Не вслух. Я стояла за дверью и слышала, как у него изменился голос. Он сказал: «Он умеет». И ему ответили.

— Что ответили?

— Не слова. — Сигрид помолчала. — Просто тишину. Такую, после которой не хочется задавать вопросов.

Лука почувствовал, как по спине пробежал холод, и не от сквозняка.

— Куда вы едете? — спросила она.

— В Париж, — сказала Ильза. — К одному человеку. Эмиль Дюваль. Некромант. Он когда-то преподавал основы залога в Сорбонне и знает про Первые договоры больше, чем весь Конклав.

— Дюваль мёртв, — сказала Сигрид.

— Для Конклава, — спокойно ответила Ильза. — Для некроманта это ничего не значит.

Сигрид слабо усмехнулась. Потом вынула из-под пальто маленький свёрток, перетянутый кожаным шнурком, и протянула Луке.

— Это что?

— Три ордера с закрашенными строками. Из моего архива. Я их копировала годами и не знала зачем. Теперь, кажется, знаю. — Она помолчала. — Если вы действительно умеете их читать, прочитайте. А если нет, сожгите.

Лука взял свёрток. Бумага была тёплая, как будто её только что держали в руках.

— Я могу поехать с вами, — сказала Сигрид вдруг, и по тому, как она это сказала, Лука понял, что решение родилось секунду назад. — Не сейчас. Но если вы доедете до Парижа, и если окажется, что я не зря не задавала вопросов двенадцать лет...

— Мы вас найдём, — сказала Ильза.

— Не надо. — Сигрид усмехнулась. — Я сама найду. Мне это неплохо удаётся.

Она отступила к открытой двери вагона. Состав замедлял ход, за окном проплывали огни маленькой станции. Сигрид поправила чехол на плече, задержалась на секунду.

— Аудитор, — сказала она.

— Да?

— Рау сказал не то, что вы не должны были этого уметь. Он сказал: «Вы не должны были остаться».

Лука нахмурился.

— Остаться?

— Остаться в живых. — Она посмотрела на него без сочувствия, но и без вражды. — До вас у Конклава были другие аудиторы. Последний, о ком я слышала, закончил очень плохо. В тысяча триста сорок седьмом.

Она спрыгнула в темноту и исчезла.

Вагон снова набрал скорость. Ильза долго молчала, глядя в чёрный проём двери. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Лука. Вы же знали, что у Конклава были другие аудиторы?

— Нет.

— Я тоже.

Она повернулась к нему. В свете проносящихся огней лицо её было очень бледным.

— Когда приедем в Париж, спросим у Эмиля, — сказала она. — А пока попробуйте поспать. Если получится.

Лука кивнул, но не лёг. Он сидел на ящике, сжимая в руках тёплый свёрток, и слушал, как колёса отстукивают ритм, ровный, бесконечный, неотвратимый. Где-то под этим ритмом, едва различимо, ему слышался другой звук. Тихий, шуршащий, как пишет перо по бумаге.

Он закрыл глаза и впервые за много лет не стал смотреть на выписки. Ему не хотелось знать, чья рука пишет сейчас его строку.