Незнакомец медленно двигался в сторону Трёхрукого. С обрубленной руки аномалии стекала чёрная как смола кровь — густая, тягучая, она капала на каменный пол и растекалась в трещинах, заполняя их темнотой. Запах был металлическим и тяжёлым, он смешивался с пылью и сыростью, которая всё сильнее тянула из обвалившегося угла. Кай невольно поморщился — дышать становилось всё труднее, воздух в комнате казался старым, несвежим, будто здесь давно не открывали окон. Впрочем, окон здесь, кажется, и не было.
Трёхрукий наблюдал за приближающейся фигурой. За каждым шагом. Незнакомец не торопился — он шёл так, будто времени у него было сколько угодно, будто исход этой встречи был решён ещё до того, как она началась. В этом спокойствии было что-то более пугающее, чем любая агрессия. Ярость можно было понять. Спокойствие — нет.
Трёхрукий сделал шаг назад. Неосознанно. Его огромное тело подалось назад само, без команды — так отступает любое живое существо, когда инстинкт говорит громче разума. Три руки напряглись, вдавились в пол, пальцы скребли по камню — и этот звук, тихий и царапающий, был почему-то неприятнее любого крика.
Но когда тёмная фигура с белой маской на лице подобралась слишком близко...
Трёхрукий закричал.
Это был самый громкий и самый жуткий крик, который Кай когда-либо слышал. Не боевой клич — нет. Это был крик отчаяния, вырванный из глубины, из того места, где живёт страх. Он разорвал тишину комнаты, ударил в стены, в потолок, отразился эхом и навалился обратно — со всех сторон сразу. Кай почувствовал его физически, как удар воздуха в грудь. Где-то в стене осыпалась штукатурка. С потолка сорвался мелкий мусор — щепки, пыль, крошки засохшего раствора — и медленно осел на пол.
И вот Трёхрукий с дикой скоростью бросился прямо на Незнакомца.
Он несся как обвал — всем весом, всей массой, две оставшиеся руки молотили по полу в бешеном ритме, крокодилья морда была вытянута вперёд, чёрные глаза горели той слепой яростью, за которой уже нет никакой мысли. Только вперёд. Только уничтожить. От его движения поднялась волна воздуха — тёплая, затхлая, она ударила Каю в лицо и растрепала волосы. Пол под ногами аномалии гудел, трещины в плитах расходились шире с каждым ударом конечностей о камень.
Незнакомец остановился.
Он прокрутил нож в руке — привычным, почти небрежным движением — и направил лезвие на несущуюся к нему аномалию. Никакой стойки. Никакого напряжения. Просто стоял и ждал. Белая маска смотрела на Трёхрукого без выражения — холодная, гладкая, непроницаемая, как поверхность замёрзшего озера.
И снова исчез.
Но на этот раз Кай наконец смог понять — или хотя бы предположить — как именно он это делает.
В комнате было слишком темно. Свет почти не проникал сюда — только слабые полосы сквозь трещины в стенах, да бледное рассеянное свечение, источник которого Кай так и не определил. Тени здесь были густыми и живыми — они не просто лежали на полу и стенах, они казались объёмными, плотными, почти осязаемыми. Как будто темнота в этой комнате была веществом, а не просто отсутствием света. В такой темноте Незнакомец буквально исчезал — растворялся, пропадал, будто его никогда и не было. Кай раньше думал, что ему просто кажется, что тот сливается с тьмой. Фигурально. Метафорически.
Но теперь он увидел.
Он буквально прыгал в неё.
Не сливался — именно прыгал. Нырял в тёмные участки пространства и выходил из других — мгновенно, без промежутка, без следа. Из-за темноты и чудовищной скорости разглядеть это раньше было невозможно. Но сейчас, в эту конкретную секунду, какое-то стечение обстоятельств — угол света, положение тел, случайный просвет в пыли — дало Каю возможность увидеть механику.
«Он может телепортироваться через тьму? Для ассасина лучшей способности и быть не может.»
Кай усмехнулся. Уголок рта дёрнулся вверх сам собой.
«Я правда попал в игру.»
Незнакомец и Трёхрукий продолжали свой бой. Но здесь уже всё было понятно. Трёхрукий бил, кричал, бросался из стороны в сторону — но каждый его удар находил пустоту. Незнакомец появлялся и исчезал, появлялся и исчезал, оставляя за собой новые порезы, новые следы. Аномалия разрушалась медленно и неотвратимо, как берег под постоянным натиском волн. Чёрная кровь уже покрывала пол широкими лужами, растекалась между трещинами, блестела тускло в скудном свете. Запах стал гуще, тяжелее — он давил на виски, забивался в лёгкие.
Победитель был определён.
И тут Кай кое-что заметил.
«Стоп. Что?»
Кай прищурился. Смотрел внимательно, не отрываясь, боясь моргнуть. В голове что-то складывалось — медленно, как пазл, детали которого долго лежали не там.
«Нет, это не тьма служит проводником для телепортации, а...»
Он слегка удивился. Даже сам не ожидал такого вывода.
«Его собственная тень служит проводником. Интересно...»
Это меняло многое. Тьма была везде — но тень была его. Личной. Привязанной. Это означало контроль, точность, границы — и одновременно возможности, о которых Кай пока мог только догадываться. Он откинул голову назад на стену и уставился в потолок, где в пыли и темноте медленно качалась паутина. Где-то за стеной что-то скрипнуло — протяжно, устало, как старое дерево на ветру — и снова стало тихо.
Тем временем их бой продолжался.
На улице шёл дождь.
Он начался, видимо, давно — мостовая блестела, вода бежала по канавкам вдоль тротуара, барабанила по жестяным подоконникам. Небо было низким и серым, без единого просвета, и в этой серости город выглядел как акварельный рисунок, который намочили, не дав высохнуть. Редкие прохожие торопились под навесами, жались к стенам, поднимали воротники. Никто не смотрел по сторонам — каждый был занят собственной войной с погодой.
В барбершопе горел тёплый жёлтый свет. Он пробивался сквозь запотевшее стекло витрины наружу — размытый, уютный, неуместно домашний на фоне мокрой улицы. Внутри пахло парфюмом, разогретым металлом ножниц и кофе, который давно остыл на стойке. Тихо играла музыка — что-то джазовое, ненавязчивое, едва слышное сквозь шум дождя за окном. Капли стекали по стеклу длинными кривыми дорожками, и жёлтый свет преломлялся в них, дробился, рассыпался по мокрому тротуару снаружи.
Желтоволосая женщина делала всё возможное. Её пальцы двигались быстро и уверенно, ножницы щёлкали в чётком ритме. Она старалась — по-настоящему старалась, хотя посетитель, который пришёл к ней в такую погоду, и без того выглядел так, будто вышел с обложки журнала.
И вот она закончила.
— Всё!
Она хмыкнула, окинув работу взглядом — быстрым, профессиональным, придирчивым.
— Можете смотреть в зеркало. Солгу, если скажу, что это не лучшая моя стрижка за последнее время.
На кресле сидел мужчина — не слишком взрослый, но и не слишком молодой. Возраст, который трудно определить с первого взгляда и который почему-то не хочется уточнять. Он был одет во всё чёрное — чёрный пиджак, чёрный галстук, чёрные брюки, чёрный ремень, чёрные туфли. Только рубашка выбивалась — белая, с тонкими чёрными полосками, идеально выглаженная. Костюм сидел так, будто был сшит под него лично, под каждый изгиб, под каждое движение.
Он выглядел слишком дорого. Как олигарх, который случайно вышел из телевизора и забрёл не в тот район.
Мужчина осмотрел стрижку. Повернул голову вправо, потом влево. Не торопясь. Спокойно. Так осматривают покупку, которую уже решили одобрить, но хотят соблюсти приличия.
— Что ж, вы и правда хорошо стрижёте. Коллеги меня не обманули. Вы действительно удивительны.
Голос звучал как музыка — мягкий, обволакивающий, с той особой интонацией, от которой хочется слушать дальше, неважно что. Он шёл вразрез с внешностью, которая сама по себе уже была слишком — слишком красивой, слишком выверенной. Кожа бледная, почти белая, но не болезненно — скорее как цветение сливы, как фарфор на свету. Каштановые кудри падали на лицо небрежно и одновременно идеально, как будто так и было задумано.
Желтоволосая сразу залилась краской.
— С-спасибо...
Выговорила она, запнувшись на первом слоге.
Мужчина поднялся с кресла. Движение было плавным, без усилия — так встают люди, которые никогда никуда не торопятся, потому что мир подстраивается под них, а не наоборот. Он взял свой зонт — тёмно-синий, с фиолетовым отливом, с ручкой из чёрного дерева, явно недешёвый. Провёл по нему пальцами — машинально, как проверяют привычную вещь перед выходом.
Затем он подошёл к вешалке у двери. Среди немногочисленных вещей, висевших на ней, выделялся один предмет — ярко-красный шарф. Насыщенный, почти кричащий красный, который совершенно не вязался с остальным его образом и одновременно почему-то подходил к нему идеально. Мужчина снял его с крючка и неторопливо обмотал вокруг шеи — аккуратно, без спешки, с той же привычной точностью, с которой делал всё остальное. Алая ткань легла поверх чёрного пиджака как последний штрих — резкий, неожиданный, запоминающийся.
Подошёл к женщине. Протянул руку.
— Вот. Сдачи не нужно.
Женщина растерялась.
— Но здесь слишком...
Она подняла голову — но услышала лишь звук закрывающейся двери. Тихий, мягкий звук. Такой же аккуратный, как и сам мужчина. Колокольчик над дверью качнулся и замер.
В её руках была купюра в тысячу долларов.
Она простояла так несколько секунд — с купюрой в руке, с открытым ртом — глядя на дверь, за которой уже никого не было. Потом медленно опустила взгляд на деньги. Потом снова на дверь. Джаз всё так же тихо играл в углу. Дождь всё так же барабанил по стеклу.
Тем временем на улице мужчина раскрыл свой дорогой элегантный зонт и шагнул под дождь. Красный шарф слегка качнулся от ветра — единственное яркое пятно на фоне серой мокрой улицы. Капли барабанили по натянутой ткани зонта — равномерно, почти успокоительно. Он остановился на секунду, запрокинул голову, посмотрел на серое небо. Дождь не касался его лица — зонт был раскрыт достаточно широко, и он стоял под ним с той непринуждённостью, с которой стоят под крышей собственного дома.
— Ах, погодка — то что надо.
Опустил взгляд. Посмотрел куда-то в сторону — туда, где улица уходила за поворот и терялась в дождевой дымке. Что-то в его взгляде изменилось — стало чуть острее, чуть сосредоточеннее. Совсем немного. Едва заметно.
— Что ж. Пора навестить своего питомца.
Тем временем голова Трёхрукого слетела с плеч.