Кай наблюдал за боем.
Незнакомец и Трёхрукий продолжали своё странное, почти ритуальное уничтожение друг друга — хотя называть это «друг друга» было бы неточно. Это было уничтожение одностороннее. Методичное. Как разделка туши, а не бой.
Кай прислонился к стене и смотрел. Больше он ничего не мог делать.
«Если бы я вышел против него сейчас — в полную силу, отдохнувший, без единой царапины — я бы протянул минуту. Может быть. Это уже было бы достижением.»
Мысль была трезвой, без самобичевания. Просто факт. Кай умел признавать факты — это было одним из немногих его качеств, которое не требовало прокачки.
Он прижал зубами нижнюю губу.
«Я чертовски слаб.»
Слабость ощущалась физически — как тяжесть в костях, как вата в мышцах, как туман за глазами, который не рассеивается. Тело требовало горизонтального положения. Тело требовало тишины. Тело требовало многих часов неподвижности и желательно чего-нибудь горячего. Кай не дал ему ничего из этого — только стену за спиной и возможность не падать.
Тем временем бой продолжался.
Трёхрукий не сдавался. Это было, пожалуй, единственное, что вызывало в Кае что-то похожее на уважение — не симпатию, нет, но признание. Аномалия была изуродована. Одна рука уже отсутствовала — её обрубок давно перестал кровоточить с прежней интенсивностью, просто потому что крови уже почти не оставалось. Тело было покрыто порезами — глубокими, длинными, нанесёнными с хирургической точностью в места, которые не убивали сразу, но забирали силы постепенно, как сотня маленьких утечек в одном резервуаре. Десятки ножей торчали из шкуры — простые кухонные ножи, ничем не примечательные, такие же, какой Незнакомец держал в руке прямо сейчас. Дешёвые, обыденные, смертоносные в нужных руках.
И всё равно Трёхрукий двигался. Уворачивался — медленнее, чем раньше, но уворачивался. Пытался контратаковать — неловко, предсказуемо, но пытался. Оставшиеся конечности скребли по полу, оставляя глубокие борозды в камне. Чёрная кровь растекалась под ним всё шире — уже не лужи, почти озёра, — и в скудном свете она блестела как разлитая смола.
Кай смотрел на это и думал.
«Его рост — шесть метров. В другом бою это было бы преимуществом. Против другого противника — подавляющим преимуществом. Масса, размах, сила удара... но не здесь. Не против него.»
Незнакомец скользил между его конечностями как вода между пальцами. Нырял в тень — исчезал — появлялся с другой стороны, уже с новым порезом на счету. Огромный размер Трёхрукого не давал ему ничего, кроме большей площади для попаданий. Он был как гора, которую подтачивает река — медленно, неостановимо, без единого шанса на победу.
«Камень, ножницы, бумага. Трёхрукий — камень. Мощный, тяжёлый, способный раздавить почти всё. Но камень никогда не победит бумагу. Никогда — как бы сильно он ни давил.»
Кай почти усмехнулся.
«Можно сказать, что человек в маске — это контрпик Трёхрукого. Всё больше и больше похоже на игру.»
Веки отяжелели. Кай не заметил, как это произошло — просто в какой-то момент между одним вздохом и другим усталость взяла своё, и он провалился в короткий, почти вертикальный сон. Не глубокий — скорее как падение в тёмную воду и немедленное всплытие обратно. Тело отключилось на несколько секунд, не спрашивая разрешения.
Его разбудил воздух.
Тугая волна — тёплая, спёртая, с тяжёлым металлическим запахом — прошлась по лицу и открытым рукам. Кай поднял голову. Моргнул. Картина перед ним сложилась не сразу — сначала только силуэты, размытые края, движение.
Потом он увидел.
«Что это было...?»
Незнакомец стоял в нескольких шагах от аномалии. Он смотрел на неё — прямо, без движения, без позы. Просто стоял и смотрел. Белая маска была обращена к морде Трёхрукого, и в этом взгляде — если это можно было назвать взглядом — не было ничего, кроме тишины.
А потом рука Трёхрукого — та, что ещё оставалась, покрытая порезами, утыканная ножами — медленно, почти величественно скользнула вниз. Пальцы разжались. Конечность упала на каменный пол с тяжёлым грохотом, который отозвался в стенах и потолке и долго не хотел затихать. Из обрубка хлынула чёрная кровь — густая, горячая, она растекалась по камню с той же неспешной неотвратимостью, с которой лава заполняет ущелья.
Кай посмотрел на Трёхрукого.
Он всё ещё стоял.
На одной руке — той, что осталась. Тело нависало над полом под неестественным углом, как обрушившаяся постройка, которую что-то ещё удерживает от окончательного падения, хотя уже совершенно непонятно, что именно. Всё тело было изрезано — глубоко, методично, без единого лишнего движения. Царапины и порезы покрывали шкуру сплошным узором, из каждого сочилась чёрная кровь, и она уже не капала — она текла непрерывно, собираясь под ним в расширяющуюся тёмную лужу. Ножи торчали отовсюду — из плеч, из боков, из шеи, из того места, где у человека была бы грудь. Один нож был вставлен в глаз.
Морда Трёхрукого тоже была изрезана. Кай смотрел на неё и пытался найти там хоть что-нибудь — боль, ярость, страх, отчаяние. Что угодно. Но там ничего не было. Крокодилья морда с торчащим из глазницы ножом смотрела в никуда с той же пустой непроницаемостью, с которой смотрит камень.
«Почему на ней нет никакой эмоции? Он только что лишился руки.»
Ответ пришёл через секунду.
Голова Трёхрукого упала на пол.
Не медленно — быстро, с тем тяжёлым окончательным звуком, который бывает только у вещей, которые больше никогда не поднимутся. Из шеи хлынула чёрная кровь — широким потоком, горячим, почти парящим в холодном воздухе комнаты. Она ударила в камень и разлетелась в стороны мелкими брызгами, потемнела, растеклась.
Тело ещё секунду держалось — по инерции, по какой-то последней слепой команде, которую нервы не успели отменить. Потом осело. Рухнуло набок с грохотом, от которого по полу прошла ощутимая дрожь, с потолка посыпалась пыль, и где-то в стене что-то хрустнуло — протяжно, устало.
Пыль медленно оседала.
Незнакомец стоял над тем, что осталось от Трёхрукого.
Он не двигался. Просто смотрел — на порезы, на раны, на ножи, на чёрную кровь, которая продолжала медленно растекаться по полу, заполняя трещины, добираясь до стен. Белая маска была обращена вниз. В этой неподвижности было что-то почти интимное — как будто он проводил ревизию, или прощался, или просто наслаждался тем, что видит. Каждым порезом. Каждой раной. Каждой каплей.
Кай смотрел на него и понимал одну вещь с совершенной ясностью.
Больше всего Незнакомец наслаждался победой.
Не процессом — именно результатом. Итогом. Тем моментом, когда всё уже кончено и можно стоять вот так, в тишине, над поверженным противником, и знать, что ты это сделал. Что ты решил. Что вопрос был задан — и ты стал ответом.
Пыль продолжала оседать. Чёрная кровь продолжала растекаться. Тишина в комнате была плотной, почти осязаемой — такой, которая бывает только после очень громкого звука, когда уши ещё не успели поверить, что всё кончилось.
Трёхрукий был мёртв.
Бой завершился в пользу Незнакомца в маске.