Синеватый свет не ложился на камни.
Он выползал из них.
Медленно, тяжело, как что-то живое и нездоровое — сочился из трещин в известняке, заполнял воздух маслянистым, мертвенным свечением, от которого глаза начинали слезиться, а зрение — слегка плыть. Чем ниже спускались Эллард и Мира, тем сильнее этот свет вытеснял привычные тени. Факелы верхних уровней остались позади как воспоминание о нормальном мире. Здесь, в самом сердце подвалов особняка Кармина, воздух был холодным, как в леднике, но при этом удушливо густым — пахло вековой сыростью потревоженного склепа, пылью разбитого камня и сладковатым, тошнотворным чадом сгоревших трав.
Монотонный звук, преследовавший их с верхних ярусов, теперь обрёл плоть.
Это был не просто шёпот и не просто голос. Это было утробное, ритмичное чтение на гортанном, рваном наречии — от него зубы начинали поднывать, а в висках зарождалась тупая, настойчивая пульсация. Словно кто-то методично вбивал ржавые гвозди в дубовую доску. Один за другим. Без остановки. Без смысла. Просто ритм.
Эллард спускался последние ступени, мягко перекатывая стопу с пятки на носок, чтобы подошва не заскрипела по крошащемуся известняку. Меч молчал на поясе. Зато внутри — не молчало ничего.
Это началось ещё на середине лестницы.
Нечто злобное и мрачное пропитывало саму атмосферу нижнего уровня — не как угроза извне, а как среда, в которой приходилось существовать. Чужеродная сила не атаковала напрямую. Она действовала изнутри: медленно, терпеливо, как вода, просачивающаяся сквозь камень. Эллард почувствовал, как его нутро окутывает что-то склизкое, тяжёлое, удушающее. В своей прошлой жизни Каин видел мёртвые топи, видел жижу, которая затягивала людей не рывком, а постепенно — сантиметр за сантиметром, пока не становилось слишком поздно двигаться. Здесь происходило то же самое, только внутри.
Эта магическая грязь липла к мана-каналам, забивала энергетические узлы, пыталась удержать, связать, лишить возможности сопротивляться. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Воздух казался слишком густым для нормального вдоха.
Эллард сжал зубы и заставил ману двигаться вопреки этому сопротивлению. Не силой — упрямством. Он не позволял этой дряни добраться до центра своей сущности, держал внутренние потоки в движении через чистое усилие воли, через ментальную стойкость, которую в нём выработали не годы в этом теле, а десятилетия в предыдущем. На лбу выступила испарина. Внешне — ничего. Всё тот же бледный, спокойный двенадцатилетний мальчишка.
Мира этого не заметила. Её взгляд был прикован к концу лестницы.
От неё исходил почти осязаемый жар. Пороховая бочка. Фитиль уже горел.
Лестница кончилась.
Зал открылся сразу — просторный, полукруглый, с высокими сводами, уходящими в темноту над головой. Это место когда-то было семейной криптой рода Карминов. Вдоль стен тянулись тяжёлые каменные саркофаги с полустёртыми барельефами — рыцари, благородные дамы, фамильные гербы, стёртые временем почти до неразличимости. Какой-то другой человек, войдя сюда, почувствовал бы только холод и тишину прошлого.
Но тот, кто готовил этот зал, безжалостно обошёлся с прошлым.
Несколько саркофагов были сдвинуты с мест — грубо, без уважения к тому, что в них лежало. Обломки надгробных плит валялись по углам. В центре зала, прямо поверх вековой пыли и стыков каменного пола, были выбиты глубокие, свежие борозды. Они складывались в сложную, уродливую геометрию ритуального круга — не красивую, не изящную, а функциональную, как инструмент пытки. Борозды были заполнены светящимся синеватым составом, который мелко вибрировал в такт монотонному голосу, словно живой.
В самом центре этого круга, привязанная к низкому каменному столбу, сидела Лейна.
Живая. Но едва.
Её светлые волосы падали вперёд, закрывая лицо. Тонкие запястья были стянуты над головой грубой верёвкой, обмотанной поверх синеватыми нитями ритуальной маны — они уходили вниз, в борозды, и оттуда пульсировали в ритм заклинания. Эллард видел это отчётливо, как видит маг: ритуал медленно, капля за каплей, тянул из неё жизнь. Не убивал мгновенно — высасывал. Методично. Противоестественно. Она была полностью обессилена — голова опущена, дыхание поверхностное, едва заметное.
Чуть в стороне от круга стоял открытый саркофаг.
Не пустой.
Эллард посмотрел и отвёл взгляд — быстро, профессионально, как человек, умеющий смотреть на смерть без того, чтобы она смотрела обратно слишком долго. Внутри лежала женщина. Молодая — или когда-то молодая. Сохранённая магией, но не живая: кожа восковая, черты застывшие, руки сложены на груди с той тщательностью, которая бывает только у человека, который укладывал их сам. Снова и снова. Много раз.
Рядом с саркофагом, спиной к вошедшим, стоял Кармин.
Он не заметил их. Его рука лежала на краю гроба — не ритуальным жестом, не заклинанием. Просто рука человека, который пришёл и коснулся того, что ему дорого. Его фигура в некогда богатом, а теперь измятом и испачканном в ритуальной саже камзоле казалась сгорбленной. Надломленной. Он шептал что-то — уже не заклинание, что-то другое. Тихо. Почти неслышно.
Мира увидела сестру.
Эллард почувствовал, как она окаменела рядом — вся, разом, от плеч до кончиков пальцев. Её пальцы намертво легли на рукоять кинжала. Одного шага она не сделала — но только потому, что он был готов.
Он развернулся к ней. Не схватил. Не потянул. Просто встал между ней и залом — тихо, как стена, которая не объясняет, зачем она здесь.
Мира смотрела на него — с яростью, с болью, с вопросом, который не помещался в слова.
— Она дышит, — одними губами произнёс Эллард. — Видишь? Она дышит.
Мира не ответила. Но её пальцы чуть разжались.
— Если ты войдёшь в круг сейчас — ритуал замкнётся. Мана высвободится неконтролируемо. Я не знаю, что произойдёт с ней. — Он выдержал паузу. — Мне нужно его остановить раньше.
Она смотрела на него ещё секунду. Потом — медленно, с усилием, которое стоило ей, наверное, больше, чем любой бой — кивнула.
Эллард повернулся к залу.
Он вышел открыто.
Не крадучись — шагом человека, которому нечего скрывать прямо сейчас. Подошвы негромко стукнули по камню. Синеватый свет лёг на его лицо, и он позволил ему — не отвернулся, не прищурился. Просто шёл вперёд, пока не оказался достаточно близко, чтобы говорить нормальным голосом.
— Кармин.
Одно слово. Без титула. Просто имя.
Рука на краю саркофага замерла.
Кармин не обернулся сразу — словно ему нужна была секунда, чтобы решить, стоит ли вообще отвечать на голос из живого мира. Потом медленно, очень медленно повернулся.
Эллард смотрел на него спокойно.
Граф был старше, чем казался на парадных портретах, которые Эллард видел в городе. Не годами — чем-то другим. Глаза налиты кровью, вокруг зрачков пульсировали тёмные вены — след глубокого осквернения мана-каналов. Лицо осунувшееся, скулы острые. Но самое страшное было не это. Самым страшным было выражение: не безумие, не ярость. Усталость. Бесконечная, непоправимая усталость человека, который давно перестал искать выход и просто идёт до конца.
— Ребёнок, — произнёс Кармин. Его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал или долго кричал — не разобрать. Он скользнул взглядом по Элларду, потом — за его плечо, на Миру. — И девочка-аш'вари. Интересные гости для такого часа.
— Остановись, — сказал Эллард просто.
Кармин посмотрел на него. Долго. Потом — почти мягко:
— Другого пути нет.
— Ты хочешь воскресить её, — сказал Эллард, кивнув в сторону саркофага. — Ты думаешь — она вернётся той, которую ты знал?
Что-то в лице Кармина дрогнуло. Едва заметно — как рябь на поверхности воды, под которой движется что-то тёмное и большое.
— Это не важно, — сказал он тихо.
— Почему?
— Потому что я хочу, чтобы мы были вместе. — Он произнёс это без пафоса, без надрыва. Как факт. — Просто вместе. Больше ничего.
Эллард смотрел на него секунду. Потом произнёс — спокойно, без злости, почти задумчиво:
— Что бы сказал Олаф, увидев это?
Тишина.
Не просто пауза — тишина, которая имеет вес и температуру. Синеватый свет на мгновение дрогнул. Монотонный звук ритуала сбился с ритма — едва, на долю секунды — и восстановился.
А потом Кармин посмотрел на него.
И в этом взгляде не было усталости.
— Олаф.
Он произнёс имя так, будто выплюнул что-то горькое. Шагнул от саркофага — один шаг, второй. Его руки опустились вдоль тела, пальцы сжались в кулаки, разжались, снова сжались.
— Ты смеешь произносить его имя здесь. Передо мной. — Голос был тихим. Это было хуже крика. — Ты — мелкий щенок, который не знает ничего. Если бы ты знал, каким он был на самом деле...
Он остановился. Посмотрел куда-то мимо Элларда — не на Миру, не на стены. Куда-то внутрь себя.
И начал говорить.
Не монолог — прорыв. Как бывает, когда человек слишком долго держал что-то внутри, и вдруг нашёлся кто-то, кто сказал не то слово.
— Он был героем. Все так говорят. Речная война, оборона Кальдерского перевала, медаль за доблесть от самого короля. — Кармин усмехнулся — жутко, криво. — Я был его сыном. Ты знаешь, что это значит? Это значит — ты собственность. Инвестиция. Его кровь, его продолжение, его наследие, как он любил говорить. Меня с семи лет возили по приёмам. Учили улыбаться нужным людям. Меня окружали такие же дети — красиво одетые, красиво воспитанные, с красивыми именами. И все они знали, что я стану кем-то. Не потому что я был достоин — а потому что мой отец уже был кем-то.
Он замолчал. Потом:
— Все улыбались мне в лицо и считали деньги за спиной. Все.
Он прошёл несколько шагов — не к Элларду, просто в сторону, как человек, которому нужно двигаться, чтобы говорить.
— А потом я встретил Розу.
Имя он произнёс иначе. Не с болью — с чем-то, что было до боли. С тем, что было, когда боли ещё не существовало.
— Дочь лавочника. Простолюдинка. Она пришла на рынок продавать луковое варенье, а я... — он коротко засмеялся, и в этом смехе было что-то настоящее, неожиданно живое. — Я уронил кошелёк, нагнулся поднять и налетел на её корзину. Варенье везде. Она сказала: «Смотри, куда идёшь, растяпа». Не «ваша светлость». Не «прошу прощения». Просто «растяпа».
Он остановился.
— Никто никогда так со мной не разговаривал.
Эллард не перебивал. Он стоял и слушал. Не потому что не мог остановить — а потому что понял: это нужно услышать до конца. Не ему. Кармину.
— Мы начали встречаться тайно. Потом — открыто. Отец молчал поначалу, потому что был занят — война, политика, договоры. Когда мы поженились, он сказал мне однажды за ужином, не глядя от бумаг: «Ты мог бы взять в жёны дочь лорда Вейна. Она принесла бы роду связи и земли. А от этой — если уж так невтерпёж — достаточно было бы бастарда». — Голос Кармина стал ровным и страшным. — Он говорил о ней как о корове на ярмарке. О женщине, которая была единственным человеком в моей жизни, который никогда ничего от меня не хотел.
Синеватый свет пульсировал. Ритуал продолжался — медленно, на фоне, как часы, которые никто не остановил.
— Мы хотели ребёнка. Она не смогла его вынести. Первый — выкидыш. Второй — мертворождённый. Отец приехал, когда она ещё лежала. Вошёл, посмотрел на неё в кровати и сказал: «Значит, она бесплодна. Подумай о разводе, пока не поздно». И ушёл.
Кармин повернулся к Элларду. В его глазах не было слёз — они давно высохли. Там было только то, что остаётся после слёз.
— Я нанял людей, чтобы следить за ней. Не из недоверия — из страха. Я знал: отец не простит мне неповиновения. Не такой человек. Для него всё, что мешало его планам, было препятствием. А препятствия он умел убирать — чужими руками, чисто, без следов. Так, чтобы герой остался героем.
Голос его стал тише.
— Однажды ночью мои люди перехватили двоих. Наёмники. Профессионалы — такие, каких нанимают, когда хотят, чтобы дело выглядело как несчастный случай. Они шли к нашему дому. Роза не знала. Я не сказал ей — не хотел пугать. Думал, справлюсь сам.
Пауза. Он смотрел в пол.
— Я пошёл к отцу той же ночью. Пока она спала. Думал — поговорю. Может, впервые в жизни он услышит меня. — Горькая, короткая усмешка. — Он не удивился, когда я вошёл. Только поднял взгляд от бумаг и сказал: «Ты слабак. Ты всегда был слабаком». Это были его последние слова.
Тишина легла на зал плотно, как камень.
— Великий Олаф умер своей смертью. Так написали в хрониках. Так говорят до сих пор. Так стоят свежие цветы у его памятника на площади Арделиса. — Кармин поднял взгляд — прямо, без стыда, без раскаяния. — Он умер от моих рук. Ночью. В своём кабинете. И я вернулся домой.
Голос его изменился. Стал тише. Суше.
— Роза лежала на полу у порога. Я не сразу понял. Думал — упала, ударилась. Потом увидел. — Он не стал объяснять подробности. — Отец отправил вторую группу. На случай, если первая не дойдёт. Пока я был у него — они уже сделали своё дело. Я опоздал. На несколько часов.
Он снова замолчал.
Долго.
— Я убил его ради неё. И всё равно не успел. — Каждое слово падало отдельно, как камни в воду. — Я не знаю, что это — наказание или просто то, как устроен мир. Наверное, второе. Мир не наказывает. Он просто не заботится.
Он медленно повернулся к саркофагу. Положил руку на край — снова, как в начале. Как человек, которому это движение стало рефлексом.
— После этого ко мне пришли они. Сказали: есть способ. Небольшая плата. По их меркам, конечно. — Он чуть усмехнулся — не весело. — Я спросил: какая плата. Они объяснили. Я не сразу согласился. Долго думал.
Пауза.
— Потом понял, что думать больше не о чем. Что терять мне уже нечего. Что единственное, чего я хочу — это чтобы она снова была здесь. Неважно как. Неважно какой ценой. — Он посмотрел на Элларда. — Ты спросил, вернётся ли она той, которую я знал. Я не знаю. Может, нет. Но я хочу попробовать. Просто попробовать. Это всё, что у меня осталось.
Эллард смотрел на него.
На человека, которого сломали по одному куску. Которому не оставили ни одной точки опоры, кроме одной — и эту точку тоже отняли. Он понимал его. Не одобрял. Не разделял. Но понимал.
И именно поэтому то, что нужно было сказать дальше — было труднее всего.