Он понимал, что всё это как-то связано с театром «Кристалл», но до сих пор не мог уловить конкретных деталей её плана.
Выбросив из головы эти бесплодные размышления, Грейсон вызвал Дуэйна.
— Наведи справки о театре «Лев».
— Вы подумываете о его приобретении?
— Поглядим. И расследуй дела «Кристалла» тоже.
— Во всех деталях?
— Пока умеренно. Ах, и еще... Любит ли Его Величество печенье?
— ...Простите?
Глаза Дуэйна округлились от столь неожиданного вопроса. Это был самый первый раз, когда Грейсон вообще поинтересовался личными вкусами короля, а уж само слово «печенье» — понятие, которое в принципе никак не вязалось с обликом Грейсона, — лишь сильнее сбило управляющего с толку.
— Печенье. Он его любит?
— Я... я полагаю, он изредка не прочь его отведать...
— Понятно. Можешь идти. Иди отдохни. И извести дворец — завтра мы нанесем визит ровно в три часа дня. Скорректируй расписание соответствующим образом.
— Слушаюсь, Ваша Светлость.
Дуэйн удалился, пребывая в полном замешательстве. Печенье? Неужели он планирует завтра привезти его во дворец? Сколько бы управляющий ни пытался, он просто физически не мог мысленно представить Грейсона, который преподносит королю коробку с печеньем.
Но даже после ухода Дуэйна Грейсон так и остался сидеть на диване. Сколько времени он уже провел здесь в тишине?
Тук, тук.
Он рассудил, что это, должно быть, вернулся Дуэйн.
— Войдите.
Дверь отворилась. Повернув голову, Грейсон с удивлением обнаружил на пороге Эдит. Она была облачена в то же самое платье, в котором была во время ужина.
— В чём дело? — спросил он, пока она продолжала нерешительно стоять у входа.
— Я... я пришла извиниться.
— Извиниться?
Неужели между ними произошло что-то такое, что требовало официальных извинений? Он спешно прокрутил в памяти их недавний разговор, но так и не нашел ни единого повода, за который Эдит была бы должна перед ним извиняться.
— Да, извиниться. Мне не следовало так с вами разговаривать ранее. Мне несказанно жаль.
Если она имела в виду «ранее», значит, речь шла об ужине. Но «так» — это как? Сколько бы Грейсон ни размышлял об этом, он искренне не понимал, с чего вдруг должен принимать извинения.
И тем не менее вид Эдит, которая стояла перед ним, робко сцепив пальцы рук и виновато опустив голову, показался ему столь искренним и до безумия милым, что он мягко произнес:— Подойди и присядь сюда.
— Да.
В отличие от ужина, когда она с поразительным, едва ли не очаровательным упрямством спорила с ним, сейчас Эдит ответила с кроткой кротостью и послушно опустилась на диван прямо напротив него. Она упорно продолжала держать голову опущенной, из-за чего её огненно-рыжие волосы частично скрывали лицо.
— Подними голову.
Она медленно выполнила его просьбу. Её кожа была столь чистой, гладкой и бледной, что теперь Грейсону с огромным трудом верилось, что эта женщина еще совсем недавно собственноручно наносила на нее те жуткие, гротескные фальшивые волдыри. Этот безупречный вид в миг почти ослепил его.
Брови Эдит были слегка нахмурены, словно её что-то сильно тревожило. Грейсон никак не мог взять в толк, отчего его жена выглядит столь потерянной и несчастной.
— Вы ведь сердитесь на меня, верно?
— С чего бы мне сердиться?
— Потому что я повела себя грубо.
— Грубо?
Неужели она действительно так считала? Грейсон еще раз мысленно перебрал в голове каждую деталь их недавней пикировки за столом, пытаясь понять, не упустил ли он чего-то важного. Но сколько бы он ни анализировал ситуацию, он так и не смог вспомнить в её поведении ни малейшего намека на банальную бестактность.
— Мне кажется, я сорвалась на вас.
— Ах. Ну, в какой-то мере да, так и было.
— Я испугалась, что вы останетесь недовольны.
— Вовсе нет, ни капли.
— Действительно?
— Я никогда не обижаюсь на подобные вещи, супруга. У нас просто разошлись мнения, а когда каждая сторона усердно отстаивает свою правоту, интонация вполне может отличаться от будничной.
— Я поняла.
Легкое, удушающее напряжение в миг бесследно испарилось с лица Эдит.
— Значит... у нас просто действительно были разные мнения.
— Ты всерьез думала, что я в ярости?
— Ну да. Я ведь трачу ваши личные деньги, но при этом наотрез отказалась считаться с вашим мнением и дерзко огрызнулась в ответ.
— Отныне ты моя жена, и использование финансов герцогского дома — это твое законное право, которым ты вольна распоряжаться целиком по своему усмотрению. К тому же наши отношения вовсе не строятся по принципу господина и служанки. Если наши мнения в чём-то расходятся, ты, само собой, имеешь полное право открыто заявить об этом. В этой ситуации не было абсолютно никакой проблемы, миледи.
— Значит, всё в порядке...
Остатки тревоги окончательно сгладились, сменившись на её лице мягкой, нежной улыбкой, и Грейсон поймал себя на мысли, что ему невероятно трудно оторвать от нее взгляд. Облаченная в платье нежно-зеленого оттенка, с этими своими полыхающими рыжими волосами, Эдит сейчас поразительно напоминала бутон прекрасной, яркой розы.
Белоснежная, изящная линия её шеи, спускавшаяся к плечам и рукам, и соблазнительные изгибы тела, которые угадывались под тонкой зеленой тканью платья, — всё это складывалось в единую мозаику, от которой ему физически было тяжело отвернуться.
Внезапная, мощная вспышка вожделения резко вспыхннула в его груди, застав Грейсона врасплох. Силой заставив себя отвести взор, он намертво зафиксировал взгляд на старинном гобелене, висевшем позади нее.
— Есть ли что-то еще, о чём ты хотела поговорить?
— Нет, это всё. Ах... хотя есть еще одно небольшое дело.
— Продолжай.
— Я бы хотела устроить званый вечер в самом ближайшем будущем. Это ведь будет нормально?
— Организовывай приемы тогда, когда твоей душе угодно, супруга. Просто заблаговременно извещай меня о дате.
— И... могу ли я лично заняться рассылкой пригласительных карточек?
— Разумеется. Если среди гостей окажется кто-то, кого я буду обязан видеть лично, я просто сообщу тебе об этом заранее.
Казалось, все насущные вопросы были полностью исчерпаны, но Эдит упрямо не спешила подниматься с дивана, дабы покинуть кабинет. Грейсон тоже не испытывал ни малейшего желания гнать её в шею, а потому в комнате воцарилось абсолютное, чарующее молчание, и они позволили этой уютной тишине мягко окутать их двоих.
Спустя довольно продолжительное время Эдит негромко произнесла:— Здесь... здесь всё гораздо лучше, чем я могла себе вообразить.
Грейсон плавно перевел взор с гобелена обратно на жену.
— Я искренне боялась. Безумно тревожилась. В конце концов, это ведь дом Майерс, я нахожусь здесь совсем недолго и до сих пор не знаю всех местных нюансов — но реальность оказалась в разы прекраснее моих самых смелых фантазий.
— Что именно ты себе воображала?
— Как минимум, я была свято уверена... что в этих стенах никто не станет остервенело избивать меня так, как это без конца практиковали в маркизате Рейнольдс.
Она проговорила это с мягкой улыбкой на лице — так буднично и просто, словно многолетние жестокие побои были для нее самой обычной, ничтожной мелочью. Неужели она до сих пор не осознавала всю чудовищность своего прошлого? Внутри Грейсона вспыхнула вовсе не та ярость, что сковала его разум во время их спора за столом, — его грудь затопило глубинное, карающее бешенство от одного лишь осознания того, через какой сущий ад Эдит пришлось пройти под крышей родного дома.
— И еще я думала, что меня будет до безумия пугать местная рутина. Что здесь обнаружится колоссальное количество вещей, которые мне категорически запрещено делать, и еще больше обязанностей, которые я буду вымученно исполнять вопреки своему желанию...
Эдит сделала глубокий вдох и плавно выдохнула:— Но здесь всё устроено совершенно иначе. И мне это безумно нравится.
Она улыбнулась снова — чисто, мягко и лучезарно.
Она просто получала то, что по праву должно было принадлежать любой благородной леди с самого рождения, — но её лицо в этот миг светилось таким неподдельным восторгом, словно Грейсон только что преподнес ей в дар самый бесценный, величественный шедевр во всём мире. У принца просто физически не находилось слов, чтобы хоть что-то ей ответить.
— И еще... мне безумно нравится то, что я могу вот так свободно беседовать с вами в первом часу ночи. Возможность оставаться наедине с великим герцогом Майерсом в столь поздний час... всё это кажется мне прекрасным, зыбким сном.
Эта её кристальная, абсолютная честность до глубины души потрясла Грейсона. В отличие от остальных светских леди, чьи речи всегда были сплошь запутаны в бесчисленные слои фальши, лукавства и притворства, Эдит говорила с ним с поразительной, чистой осознанностью ребенка. И эта её звенящая искренность неумолимо манила его к себе.
Прежде чем разум успел полноценно зафиксировать этот порыв, Грейсон уже уверенно подался вперед, властно перехватил Эдит за талию одной рукой и решительно прижал её к себе, накрывая её губы глубоким поцелуем.
Отрезвляющие доводы рассудка вернулись в его голову с опозданием на долю секунды — но у него не было ни малейшего, даже самого смутного желания останавливаться.
***
«Что... Что вообще происходит?»
Эдит пребывала в состоянии полнейшего, абсолютного шока.
Единственное, чего она страстно желала, когда посреди ночи шла в его кабинет, — это просто успеть принести свои искренние извинения до того, как время близится к утру. Её покойная мать всегда неизменно повторяла ей: «Если ты чувствуешь, что поступила неправильно, отбрось гордость, пойди и извинись сразу же, чего бы тебе это ни стоило». Именно этим родительским уроком Эдит и руководствовалась, направляясь к Грейсону.
К её великой радости, муж вовсе не злился и с исключительным хладнокровием списал всю их колючую пикировку на обычное расхождение во мнениях. Почувствовав волну колоссального облегчения, Эдит расслабилась и принялась без умолку болтать обо всём подряд, прекрасно понимая, что ей уже давно пора честь знать и покинуть кабинет.
И в следующее мгновение он внезапно резко поднялся на ноги.
Она инстинктивно рассудила, что окончательно исчерпала лимит его гостеприимства, и поспешно поднялась следом, собираясь быстро откланяться, — но Грейсон вместо сухого прощания мертвой хваткой перехватил её за талию и с размаху вовлек в сокрушительный, властный поцелуй.
Мощная, первобытная сила этого порыва в секунду лишила её всякой возможности дышать.
Их тела оказались прижаты друг к другу настолько плотно, что Эдит могла каждой клеточкой осязать исходящее от него обжигающее тепло, и от этого незнакомого, дикого ощущения у нее кругом пошла голова. Кончик его языка уверенно скользнул по её губам, после чего они разомкнулись, позволяя ему решительно проникнуть глубоко внутрь. Он исступленно терзал её рот, плавно исследуя каждый изгиб и намертво перехватывая её собственный язык всякий раз, стоило ей попытаться робко отпрянуть назад.
Всё это время Эдит испуганно продолжала сдерживать дыхание. И лишь когда силы окончательно иссякли, и она больше не могла это выносить, из её груди вырвался короткий, прерывистый вдох, который жарким потоком пролился прямиком на его губы.
Этот интимный звук собственного смущения до безумия уязвил её, и всё её тело рефлекторно сковал глухой трепет. Грейсон целовал её с поразительной, маниакальной легкостью, и пока одна его рука продолжала мертвой хваткой удерживать её талию, ладонь второй медленно, неторопливо скользнула вверх вдоль её спины. Его массивная, горячая ладонь отчетливо прощупывалась даже сквозь тонкую шелковую ткань платья.
Странное, электрическое чувство от этого касания ледяной змеей пробежало по её позвоночнику, порождая под лопатками сладостное покалывание. И хотя его рука по-прежнему покоилась исключительно на её спине, внизу живота у нее с новой силой запульсировал странный, дурманящий жар.
— Ах...
Тихий, незнакомый звук сорвался с её губ прежде, чем она успела волевым усилием зажать себе рот.
В ту же секунду его губы, которые до этого были намертво прижаты к её рту, плавно и нехотя отстранились. Сгорая от дикого, невыносимого стыда из-за того постыдного звука, что она только что издала, Эдит судорожно опустила взор, просто физически не находя в себе сил даже просто поднять глаза на мужа.
К её великой радости, Грейсон не стал полностью выпускать её из рук — он лишь слегка ослабил хватку, так что необходимость немедленно встречаться с ним взглядом отпала сама собой. Дыхание Эдит было на редкость частым, рваным и поверхностным. Она отчаянно пыталась усмирить этот безумный бег легких, но тело упрямо отказывалось подчиняться командам разума.
Грейсон медленно наклонился вперед, пока их лбы мягко не соприкоснулись друг с другом.
Оказавшись на столь интимном, пугающе близком расстоянии, когда кончики их носов практически невесомо задевали друг друга, он разомкнул губы и тихим, бархатистым шепотом произнес:— Пожалуй, это действительно случилось чуточку раньше срока... Но, супруга... Должны ли мы? Давай разделим ложе.