Сезон дождей пришел не спеша, а обрушился на Ольховец разом, словно небесный свод дал трещину. Хлябь небесная — так называли это старики, и теперь Эльвин понимал, почему. Непрерывный, утробный гул ливня стал звуковой стеной их нового мира. Серая пелена воды стирала горизонт, превращая лес в зыбкое, угрожающее пятно.
Земля, едва успевшая принять тело Вальтера, теперь расползалась под ногами, жирная и предательская. Работа по укреплению огородов и домов, что не разбило землю, стала ежедневной, изматывающей битвой. Битвой против стихии, которая, казалось, сговорилась с той ночной тварью.
Эльвин, по колено в ледяной жиже, вместе с другими мужиками утрамбовывал глину и хворост у основания частокола. Каждое движение давалось с трудом, мокрая одежда натирала кожу, а пальцы коченели. Но он молчал и работал. В его глазах, обычно устремленных к востоку, теперь была только серая стена дождя и грязь под ногами. Мечты о Бастионе померкли, уступив место насущной необходимости выжить сегодня.
— Держи крепче, Эльвин! — крикнул сквозь шум дождя старый Годфрид, его голос был хриплым от натуги и сырости. — Если Ольшанка выйдет из берегов, подмочит нам запасы в погребах! А там все, что на зиму!
Ближайшая река Ольшанка, обычно спокойная и неширокая, теперь бушевала. Мутные, пенящиеся воды подбирались все ближе к окраинам, неся с собой вырванные с корнем кусты и обломки деревьев. Их яростный рокот стал постоянным, тревожным фоном, заглушающим все остальные звуки.
Но были и другие звуки. Те, что пробивались сквозь гул воды по ночам.
В первую же ночь ливня из леса донесся протяжный, тоскливый вой. Не волчий — более высокий, визгливый, полный голода и злобы. Следующей ночью на скотном дворе нашли двух овец. Не просто убитых — изувеченных, будто их рвали не ради пищи, а в бешеной, слепой ярости. И по грязи вокруг были отпечатки — не лап, а словно обезьяньих, но с длинными, острыми когтями.
Погань активизировалась. Лесные твари, которых обычно сдерживали частокол и огни, почуяли слабину. Пользуясь тем, что люди заперты в своих домах, оглушены шумом и ослаблены борьбой со стихией, они стали подбираться ближе.
— Это гнусь крапчатая, — мрачно пояснил Годфрид, осматривая следы. Его лицо, испещренное морщинами, стало похоже на высохшую глину. — Обычно боятся огня, как черт ладана. Но в такую погоду... огня не разведешь.
Эльвин сжимал рукоять вурдалачьего кинжала, который теперь носил за поясом, скрывая под рубахой. Холод металла, казалось, пробивался сквозь ткань, напоминая о данном обете. Он чувствовал себя не щитом, а загнанным в угол зверем. Тьма наступала, медленно, неумолимо, используя саму природу как своего союзника.
Как-то раз, отнесши связки хвороста для укрепления насыпи у реки, он увидел кое-что, от чего кровь застыла в жилах. На размытом берегу, среди принесенного рекой мусора, лежала туша огромного кабана. И на его боку, четко отпечатанный в грязи, был след — оттиск изящного, почти человеческого башмака с острым носком. След, который не мог принадлежать ни одному из жителей Ольховца.
Он не сказал об этом никому. Но с тех пор ощущение, что за ними наблюдают, стало постоянным. Сквозь пелену дождя, из-за стен леса, чьи-то глаза следят за их суетой, за их борьбой с грязью и падающим духом.
Однажды вечером, когда дождь на миг ослаб, превратившись в мелкую, колючую морось, Эльвин стоял на сторожевом помосте у частокола. В руках он снова держал свое деревянное подобие меча, но движения его были медленными, уставшими. Не для тренировки, а просто чтобы почувствовать знакомый вес, напомнить себе, кто он есть. Или кем хочет быть.
«Дух — сталь...» — начал он мысленно, но мантра потеряла свою силу. Его дух был похож на размокшую землю.
И тут он увидел это. На другом берегу бушующей Ольшанки, в просвете между мокрыми ветвями ивняка, стояла фигура в темном плаще. Высокая, недвижимая. Капюшон был надвинут, но Эльвин на расстоянии почувствовал на себе ее взгляд. Холодный, оценивающий, полный древнего, безразличного любопытства.
Это был не тот вурдалак. Этот был другим. Но исходящая от него угроза была такой же осязаемой.
Они смотрели друг на друга сквозь завесу дождя и рев воды — уставший, покрытый грязью деревенский паренек и посланник тьмы. Длилось это всего несколько секунд. Затем фигура медленно, не спеша, повернулась и растворилась в серой мгле леса, будто ее и не было.
Эльвин не шелохнулся. Но в его сердце, сжатом усталостью и страхом, что-то щелкнуло. Это не было случайностью. Дожди, нападения, этот наблюдатель... Все это было связано. Тьма не просто наступала. Она проверяла их. Прощупывала слабые места.
Он спустился с помоста и пошел к дому старосты Отто, где теперь ночевали Маргарита и другие самые уязвимые жители. Он не знал, что скажет. Но он знал, что молчать больше нельзя.
Он шел по раскисшей улице, и каждый шаг отдавался в нем тяжелым, гулким звуком. Его старый мир не просто треснул. Его размывало, уносило бурлящими водами Ольшанки. И чтобы выстоять, ему нужно было найти точку опоры не в мечтах о далеком Рассвете, а здесь, в этой грязи, среди этого ада. Ему нужно было стать сталью не в духе, а в действии. И время для этого подходило к концу.