После разговора с Лианной в Эльвине что-то перевернулось. Прежний благоговейный страх перед кинжалом сменился отчаянной, почти безумной решимостью. Если этот клинок — его крест и его проклятие, то он должен его понять. Не просто как орудие, а как противника, с которым заключил сделку.
Он уединился в заброшенной охотничьей избушке на краю деревни, куда редко заглядывали даже в хорошую погоду. Сквозь прохудившуюся крышу сочилась вода, образуя на земляном полу грязные лужи. Здесь, при свете огарка сальной свечи, Эльвин снова разложил кожу с начертанными рунами.
«Азгар» — Вечный Голод.
«Мор»— Разлагающаяся Плоть.
Он смотрел на них, вглядываясь в каждую извилину, каждый острый угол, пытаясь прочувствовать не просто значение, а их суть. Он положил перед собой кинжал. Лезвие с рунами отбрасывало зловещие, пляшущие тени.
— Что ты такое? — тихо спросил Эльвин, его голос прозвучал неестественно громко в затхлой тишине.
В ответ в висках зашевелился знакомый холодный шепот, бессвязный и многослойный. Он попытался сделать то, что раньше казалось немыслимым — не оттолкнуть его, а вслушаться. Направить на шепот своё внимание, как луч света в тёмный тоннель.
«...голод... тишина... холод...»
— Чей ты? — настаивал Эльвин, сжимая в руке уголь. — Кто был твоим хозяином? Тот вурдалак?
Имя «вурдалак» сработало как ключ. Шепот стал громче, яростнее, в нём послышались отзвуки злобы и... презрения.
«...слуга... пес... носильщик... мы старше... мы помним королей под луной... когда они... ползали в грязи...»
Эльвин едва не отшатнулся. «Короли под луной». Так они сами себя называли? И кинжал явно считал того вурдалака чем-то низшим, слугой. Значит, он сам был... старше? Могущественнее?
— Что ты хочешь? — это был главный вопрос.
В его сознании возник образ — не картинка, а ощущение. Вкус крови на языке. Тёплой, живой, полной силы и эмоций. Не просто крови как жидкости, а самой жизни, заключённой в ней. И за этим следовала леденящая пустота, бездонная пропасть, которую невозможно заполнить.
«...корми...»
— Я не буду никого убивать, — твёрдо сказал Эльвин, содрогаясь от отвращения.
В ответ его сознание пронзила острая, насмешливая мысль, чуждая и ядовитая. «...лжец... ты уже кормил... своей болью... своим страхом... своей яростью... мы вкушали это... и это было... сладко...»
Эльвин замер. Он вспомнил те моменты, когда ненавидел Вальтера, когда злился на всю деревню, когда боялся до дрожи. И холод кинжала в те мгновения действительно становился... почти приятным. Он питался его тёмными эмоциями.
— Значит, тебе не нужна кровь? — уточнил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
«...кровь — жизнь... но гнев... отчаяние... страх... это специи... что придают вкус... корми... и мы дадим силу... видеть нити смерти... обрывать их...»
«Видеть нити смерти». Так он называл его способность видеть болезнь и слабость. И «обрывать их»... Кинжал намекал, что с его помощью можно не просто видеть, но и убивать. Эффективно. Без промаха.
Эльвин сглотнул. Диалог превращался в сделку. Он получал пугающие ответы, но кинжал впервые говорил с ним так ясно. Он был не просто бездушным артефактом; он был сущностью с волей, голодом и памятью.
— А если я перестану тебя кормить? Откажусь от твоей силы?
В его разуме воцарилась ледяная тишина, более страшная, чем любой шепот. Потом пришло одно-единственное, пронизывающее насквозь ощущение. Одиночество. Бесконечное, всепоглощающее одиночество в кромешной тьме. Забвение. И за этим — слабый, но отчетливый образ: он сам, слабый и беззащитный, а перед ним — ухмыляющаяся тень в плаще, тот самый вурдалак, и за его спиной — другие, бесчисленные пары горящих глаз в ночи.
Угроза была понятна без слов. Без силы кинжала он не просто останется никем. Он станет добычей.
Эльвин откинулся на грубую стену избушки, выдохнув. Он смотрел на кинжал с новым чувством — не страха, а странного, извращённого товарищества. Они были связаны. Проклятый и его проклятие. Охотник и его голодный пёс.
Он протянул руку и снова взял клинок. Холод уже не был таким шокирующим. Он был... знакомым.
— Хорошо, — прошептал он. — Но мы сделаем это по-моему. Я буду кормить тебя... моей волей. Моей решимостью. А ты... ты покажешь мне моих врагов.
Кинжал словно замер, оценивая новые условия. Шепот стих, сменившись настороженным, выжидающим молчанием.
Впервые с момента той страшной ночи Эльвин почувствовал нечто отдаленно похожее на контроль. Это была сделка с дьяволом, но это была его сделка. И чтобы выжить и дойти до Рассвета, ему предстояло научиться танцевать с этим Голодом в самой кромешной тьме.
Он сидел так еще некоторое время, держа в руках ледяной клинок, пытаясь привыкнуть к его тяжести — не физической, а той, что давила на душу. Сделка была заключена. Он — всадник, взгромоздившийся на хребет голодному зверю. Осталось понять, кто кого понесет.
Внезапно шепот вернулся. Но на этот раз он был не ядовитым и не насмешливым. Он был... настойчивым. Тревожным. В сознании Эльвина вспыхнул образ — не ощущение, а четкая, почти видимая картинка. Капля воды. Не дождевая, а темная, маслянистая, падающая с гнилой ветки где-то в глубине леса. И за ней — вторая. Третья.
«...слушай...» — пронеслось в его голове.
Эльвин нахмурился, не понимая. Он и так слушал — завывание ветра, барабанную дробь дождя по крыше.
«...не ушами...»
И тогда он почувствовал. Холод кинжала у него в руке стал... вибрировать. Словно струна. Эта вибрация передалась ему, и вдруг привычный шум ливня отступил на второй план, став глухим фоном. А на передний вышли другие звуки, которые его слух раньше отфильтровывал. Или которые было невозможно услышать без этой ледяной подсказки.
Он услышал, как под полом избушки, в сырой земле, копошатся черви. Услышал тихий писк мыши под потолком. А потом... до него донесся другой звук. Приглушенный, идущий со стороны леса. Не похожий на вой гнуси или рык зверя. Это был металлический, скрежещущий звук. Словно кто-то точил косу о старый, мокрый камень. Скрип-скрип-скрип. Размеренный, неумолимый.
Этот звук заставил похолодеть все внутри. Он был неестественным. Неживым.
«...точит косу... жнец... идет...» — прошептал кинжал, и в его «голосе» впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее... уважение? Осторожность.
Эльвин вскочил на ноги, сердце заколотилось в тревожном ритме. «Жнец». Он не знал, что это, но само имя, подсказанное кинжалом, вселяло леденящий ужас. Это было что-то новое. Что-то, чего не было здесь раньше.
— Где? — мысленно спросил он, сжимая рукоять.
В ответ в его сознании возникло чутье, внутренний компас. Стрелка, составленная из холода, тянулась в сторону леса, туда, откуда доносился тот скрежет. Он был далеко, на отшибе, но он был. И он приближался.
Эльвин бросился к щели в стене, вглядываясь в стену дождя, за которой был лес. Он ничего не видел, кроме серой мглы. Но он слышал. И он знал.
Кинжал не просто показывал ему слабости. Он давал ему уши. Обострял его чувства, направляя их на угрозы из мира Тьмы. Это была первая реальная плата по их сделке. Не сила ярости, а сила восприятия.
Скрежет прекратился так же внезапно, как и начался. Но ощущение угрозы не исчезло. Оно повисло в воздухе, тяжелое и незримое.
Эльвин медленно опустился на землю, не выпуская кинжала. Диалог с Голодом оказался куда более буквальным, чем он предполагал. Кинжал был не просто пассивным источником информации. Он был активным участником, проводником в мире ужасов, который окружал Ольховец.
И теперь Эльвин знал, что помимо вурдалаков, гнуси и наблюдателей в плащах, в лесу появился кто-то еще. Жнец. Тот, кто точит косу.
Он посмотрел на руны на клинке — «Азгар» и «Мор». Вечный Голод и Разлагающаяся Плоть. Возможно, эти символы были не просто описанием, а именами. И, возможно, где-то в лесу, под завывание ветра, другой носитель другого проклятия — «Жнец» — готовился к своей жатве.
Его путь к Свету только что стал еще темнее и опаснее. Но теперь у него был проводник, который знал правила этой ночной игры. И Эльвину предстояло выучить их как можно быстрее. Пока жнец не начал жать.
Путь обратно в деревню казался Эльвину иным. Он не просто шел по грязи — он прислушивался. Шепот кинжала затих, но обостренное чувство, этот внутренний компас, оставалось. Он улавливал теперь не только угрозы, но и саму ткань мира: глухое бормотание спящей под землей жизни, тихий гул боли от сломанной ветки дерева, доносящийся сквозь шум дождя. Это было и даром, и проклятием — оглушительная симфония существования, в которой ему предстояло научиться вычленять нужные ноты.
И первой четкой нотой, которую он уловил, приближаясь к дому старосты, был не звук, а ощущение. Теплый, ровный, словно маленькое солнце, зажженное в сером, промозглом мире. Оно исходило от фигуры, стоящей у двери.
Лианна.
Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, наблюдая за тем, как две деревенские девчонки, не обращая внимания на дождь, с восторгом разглядывают эмблему на ее мантии. Но когда Эльвин подошел ближе, она подняла голову, и ее взгляд встретился с его. И в тот же миг он почувствовал нечто новое.
От нее исходил тот самый «внутренний свет», о котором она говорила. Эльвин не видел его глазами, но ощущал кожей — мягкое, согревающее сияние, которое отталкивало могильный холод его собственного сердца. И в ответ холод кинжала у его пояса едва заметно дрогнул, не страхом, а настороженным, почти враждебным любопытством, словно змея, уловившая тепло живого существа.
— Эльвин, — кивнула она ему, и девчонки, заметив его, с хихиканьем разбежались.
Он остановился в паре шагов, чувствуя себя уродливым, покрытым грязью и тайной на фоне ее чистого, пусть и промокшего, облика.
— Госпожа оруженосец, — начал он, запинаясь.
— Просто Лианна, — поправила она. — Я ждала тебя. Хотела спросить кое о чем.
Эльвину стало не по себе. «Она что-то знает».
— Я проверял капканы на окраине, — солгал он, первое, что пришло в голову.
— В такую погоду? — она подняла бровь, и в ее серых глазах мелькнула тень сомнения. Ее взгляд скользнул по его одежде, задержался на пустом месте у пояса, где обычно висело его деревянное подобие меча, но теперь скрывался нечто иное. — Ты сегодня... кажешься другим.
Он почувствовал, как холод у пояса сгущается, становясь плотным и непроницаемым. Кинжал маскировался, стараясь скрыть свое присутствие от этого живого света.
— Устал, наверное, — пробормотал Эльвин, отводя взгляд. — Дожди... все это...
— Возможно, — Лианна не стала настаивать, но недоверие не исчезло. — Я обошла деревню. Чувствую след того, кого мы ищем. Он был здесь недавно. Но он... ранен. Или ослаблен. Его аура разорвана. Ты уверен, что в той ночи ничего не упустил? Может, он что-то потерял?
Прямо как в страшном сне. Она стояла в двух шагах от истины. От него требовалось лишь сделать один шаг, признаться, протянуть ей проклятый клинок и может обрести спасение. Но слова застряли в горле комом страха. Она говорила об «ауре». Увидит ли она в нем самого носителя скверны?
— Я... я ничего не видел, — выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим и лживым.
Лианна смотрела на него долго и пристально. Казалось, ее внутренний свет пытается проникнуть сквозь его кожу, прощупать темноту внутри.
— Понимаешь, Эльвин, — наконец сказала она тихо, — Тьма хитра. Она может прятаться в самых неожиданных местах. Иногда... она даже прячется за светлыми намерениями.
Она сделала паузу, дав словам просочиться в его сознание, словно яд.
— Если ты что-то знаешь... если тебя что-то мучает... лучше сказать сейчас. Пока не стало слишком поздно. Орден может помочь. Но только тем, кто чист сердцем и не носит в себе скверны.
Это была не просьба. Это было последнее предупреждение. И тест.
Эльвин стоял, не в силах пошевелиться, разрываясь между жгучим желанием довериться и леденящим страхом быть осужденным. Между теплым светом перед ним и знакомым холодом за спиной.
— Мне не в чем признаваться, — прошептал он, и это была самая горькая ложь в его жизни.
Лианна медленно кивнула. В ее глазах погас последний проблеск надежды найти в нем союзника. Теперь он был для нее просто странным деревенским парнем, который что-то скрывает.
— Как знаешь, — она оттолкнулась от косяка. — Я останусь здесь еще на день. Подумай над моими словами.
Она развернулась и ушла, ее светящаяся аура постепенно растворилась в серой мгле, оставив Эльвина наедине с давящей тишиной и ледяной тяжестью у его пояса.
Он проиграл этот бой, даже не вступив в него. И снова, как и в ночь гибели Вальтера, страх сковал его и заставил солгать. Только на этот раз он лгал не чудовищу извне, а единственному лучу света, который у него был.
И в глубине его сознания, тихий и довольный, прозвучал шепот:
«...умно... мы... в безопасности... она... яркая... но слепая... наша тайна... наша сила...»
Сила. Ценой изгнания из света. Эльвин сжал кулаки, чувствуя, как грязь забивается под ногти. Его путь окончательно определился. Он был обречен идти в тени.
Эльвин стоял, парализованный собственным малодушием, наблюдая, как уходит его единственная связь с миром, о котором он мечтал. Отчаяние поднялось в горле горьким комом. Он не мог позволить ей уйти. Не сейчас. Не после того, как она почти что вырвала у него правду.
— Постойте! — его голос прозвучал резко, почти истерично, сорвавшись с губ прежде, чем он успел обдумать последствия.
Лианна остановилась и медленно обернулась. Её выражение лица было невозмутимым, но в глазах читалось ожидание. И легкая усталость.
Эльвин сделал шаг вперёд, его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как холод кинжала у пояса застыл, внимательно следя за его словами.
— Я... — он сглотнул, пытаясь придать своему голосу хоть капля уверенности. — Вы из Бастиона... из библиотек... Может, часом у вас не будет... книги по рунописанию?
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя. Лианна смотрела на него с таким недоумением, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Из всех вопросов, которые он мог задать после её грозного предупреждения о скверне, он выбрал этот. Абсурдный. Нелепый.
— Руны? — наконец произнесла она, и её бровь снова поползла вверх. — Ты в деревне, где каждый день — борьба за выживание, а тебя интересуют древние языки? После всего, о чём мы только что говорили?
Её тон был не насмешлив, а полон искреннего непонимания. Это был худший вариант. Он выглядел не просто подозрительным, а сумасшедшим.
— Мне... просто интересно, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. — Хочу учиться. Чтобы... быть полезным.
«...глупец...» — прошипел в его сознании ледяной голос, полный презрения.
Лианна покачала головой, и в её взгляде появилось что-то похожее на жалость.
— У меня с собой нет академических трудов, Эльвин. Только молитвенник, устав Ордена и карты. Руны... это не детские игры. Это опасные знания. Оставь это учёным мужам в Бастионе.
Она снова повернулась к нему, и на этот раз в её позе читалась окончательность.
— Если хочешь быть полезным, — сказала она через плечо, — начни с того, чтобы быть честным. С собой и с другими.
На этот раз она ушла по-настоящему. Эльвин остался стоять один, сжимая и разжимая кулаки, сгорая от стыда и ярости. Ярости на себя, на свою неловкость, на свою неуместную страсть, которая выдала его с головой. Его попытка получить информацию обернулась полным провалом и лишь усилила подозрения Лианны.
Он потянулся к кинжалу, и холодная рукоять словно обожгла его. Шепот был прав. Он был глупцом. Он пытался играть в учёного, когда ему следовало учиться выживать. Он пытался казаться чистым, носил в себе величайшую скверну.
Он посмотрел на уходящую фигуру оруженосца, и в его душе что-то надломилось. Надежда на лёгкий путь, на понимание, на принятие. Она исчезла, унесённая дождём.
Теперь оставался только один путь. Тот, что пролегал во тьме. И его учителем был не кто иной, как голодный клинок у его пояса. Ему не нужны были книги. Ему нужна была воля, чтобы заставить эту древнюю, зловещую мощь служить своей цели. И первый урок был усвоен: доверять нельзя никому. Особенно — свету.