Знание о Семерице жгло Эльвина изнутри. Он был не просто носителем проклятого клинка — он стал сосудом для одной из фундаментальных сил мироздания. Чревоугодие. Азгар. Эта мысль звенела в нем громче любого шепота, заставляя по-новому ощущать каждый удар сердца, каждую каплю крови в жилах. Голод был не просто его спутником; он был частью самой ткани мира, и Эльвин теперь был с ним связан.
Именно это осознание заставило его снова пойти к реке. Ему нужно было уединение, чтобы попытаться осмыслить невозможное. Воздух был влажным и тяжелым, река, наконец, начала входить в берега, обнажая размытые, покрытые тиной склоны. Он шел, не видя пути, его разум блуждал в лабиринте древних имен: Гордыня, Гнев, ПохотЬ...
И вдруг... все звуки исчезли.
Пропал гулкий рокот Ольшанки. Смолк шелест мокрых листьев на ветру. Затихли далекие голоса из деревни. Исчез даже звук его собственного дыхания и биения сердца. Мир погрузился в абсолютную, оглушающую тишину. Это была не просто отсутствие шума — это была пустота, вакуум, высасывающий жизнь из самого воздуха.
Эльвин замер, парализованный не страхом, а чистой, животной диссоциацией. Его тело онемело, мысли превратились в вязкую, едва текущую массу. Он не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Время остановилось.
Из серой пелены тумана, поднявшегося над рекой, возникла фигура.
Она была высокая и неестественно худая, закутанная в просторный, выцветший балахон без капюшона, скрывающий черты. Но лица под ним не было — лишь бледная, размытая маска, на которой не было ни рта, ни носа, ни глаз. Только гладкая, безжизненная плоскость.
В его — нет, в Ее — длинных, костлявых пальцах была длинная коса. Лезвие, тусклое и матовое, не отражало ни единого блика угасающего света. Оно не сверкало, как сталь. Оно поглощало свет, как поглощало звук.
Жнец не шел. Он парил в нескольких дюймах от земли, не оставляя следов на размокшей земле. Его движение было плавным, неотвратимым и абсолютно беззвучным.
Он плыл прямо к Эльвину.
Паника, дикая и слепая, попыталась прорваться через оцепенение. Но она задохнулась в этой тишине, не найдя выхода. Эльвин мог только смотреть, как эта безликая сущность приближается, а его собственная жизнь замирала, застывала, будто превращаясь в картину.
...ДВИГАЙСЯ!
Ледяной удар, не звук, а чистая воля, пронзил его разум. Это был не шепот, а крик. Крик Азгара. Голод, столкнувшись с полным уничтожением, не с аннигиляцией, а с Безмолвием, восстал внутри него.
Холод кинжала на поясе вспыхнул ослепительной, обжигающей болью. Это не было тем привычным холодом — это был холод жизни, яростный и отчаянный, врывающийся в царство не-бытия.
И в этот миг Эльвин смог пошевелить пальцами. Всего на сантиметр. Но этого хватило.
Он не смог бы выхватить клинок. Его рука не повиновалась бы. Но он смог уронить его.
Он разжал пальцы, и кинжал в тишине, которая была громче любого грома, упал в грязь у его ног.
И тут же мир взорвался.
Звук ворвался обратно с оглушительной, болезненной силой. Рев реки, крики птиц, собственный прерывистый, хриплый вдох — все это обрушилось на него, и он рухнул на колени, давясь воздухом.
Когда он поднял голову, заливаясь потом и дрожа всем телом, Жнеца уже не было. Лишь на том месте, где он парил, трава почернела и истлела, будто от мгновенного удара возраста, а в воздухе все еще висело, как шрам, эхо абсолютной тишины.
Эльвин схватил кинжал. Рукоять жгла ему ладонь, но теперь этот холод был желанным, почти родным. Это был холод борьбы, холод сопротивления не-бытию.
Он понял сейчас. Жнец не просто убивал. Он стирал. И единственное, что могло противостоять его тишине — был голодный, яростный, вечный рев жизни, который олицетворял клинок. Они были врагами. Антиподами.
Поднявшись на нетвердых ногах, Эльвин посмотрел на лес. Его путь был ясен как никогда. Он должен был бежать. Бежать не только от вурдалаков и гнуси. Он должен был бежать от Безмолвия. И его единственным шансом был Голод, что он носил с собой. Союз, заключенный на краю небытия.
Эльвин не помнил, как добрался до своей заброшенной избушки. Он рухнул на грубые половицы, прислонившись спиной к стене, и сидел так, возможно, минуты, а может, и часы, судорожно сжимая в дрожащих пальцах рукоять кинжала. Отчаянье и ужас сменялись ледяными спазмами ясности. Он смотрел в одну точку, пока перед глазами не перестал стоять тот безликий лик и в ушах — вернее, в самой душе — не перестала звенеть та оглушающая тишина.
— Что... что это было? — его голос сорвался, хриплый и сломанный. Вопрос был обращен и к самому себе, и к сущности в его руке.
Шепот отозвался не сразу. Казалось, даже Азгар был потрясен этой встречей. Когда же голос прозвучал, в нем не было привычной насмешки или высокомерия. Сквозь него пробивалась усталая, древняя ярость.
...Кончина... без пира... Тишина... без эха... Оно — отрицание... отрицание Азгара... отрицания Закона...
— У него есть руна? — выдохнул Эльвин, впиваясь взглядом в знакомые символы на своем клинке. — Как у тебя? «Азгар», «Мор»... Есть ли знак у Него?
Холодный разум замер в раздумье, словно вглядываясь в бездну, где обитал Жнец.
...Нет... — наконец прозвучало, и в этом слове была странная, почти завистливая горечь. ...Руна — это форма... клятва... закон... даже закон... служащий Голоду... или Гневу... У Него... нет формы... нет клятвы... есть только... действие... Оно — не функция... Оно — сбой... ошибка... которая... стирает...
Эльвин закрыл глаза, пытаясь понять. Азгар, как и другие шесть, был частью некоего ужасающего, но ЗАКОННОГО порядка. Они были правилами игры, пусть и бесчеловечными. Жнец же был тем, кто рвал игровое поле. Он не следовал никаким правилам, кроме своего собственного, безумного импульса к «очищению».
— Но... как оно может существовать? Как может что-то быть сильнее, если у него нет... сути? Нет руны?
...Представь... ткань мира... — шепот стал настойчивее, пытаясь донести мысль. ...Мы... Семеро... мы — узоры... вытканные на ней... сложные... вечные... Иногда... нить рвется... И появляется... дыра... Не узор... не картина... просто... пустота... которая... расползается... Жнец... и есть такая дыра... Он не сильнее... Он — иное... Он — ничто... что пожирает не плоть... а сам факт существования...
«Дыра». «Ничто». Слова повисли в воздухе, холодные и безнадежные. Противостоять силе можно. Можно бороться с голодом, с гневом, с гордыней. Но как бороться с ничем? Как ударить по пустоте?
— Значит, его нельзя остановить?
...Можно... бежать... — последовал безрадостный ответ. ...Или... залатать дыру... В шепоте послышалось что-то новое — не надежда, а холодный, расчетливый интерес. ...Сила... одного из Семерых... может быть... слишком... плотной... для Него... Слишком... «реальной»... Гордыня... что выстраивает миры... или Гнев... что пожирает их... могли бы... отбросить Его... но не уничтожить... уничтожить нельзя... можно только... избегать...
Эльвин сжал кинжал так, что пальцы заболели. Значит, выход был. Не в силе Голода, но в силе другого Порока. Мысль была отвратительной. Искать союза с одним древним злом, чтобы спастись от другого.
Он посмотрел на свой клинок. «Азгар» и «Мор». Вечный Голод и Ключ к Плоти. Против Безмолвия это было слабым утешением.
— Он пришел сюда из-за тебя? Из-за нас?
...Мы... привлекли внимание... — признал кинжал. ...Наша связь... новый узел... на ткани... яркий... Он пришел... проверить... не сорняк ли мы...
Сорняк. Слово, которое Лианна использовала для описания действий Жнеца. И теперь Эльвин понял его истинный смысл. Все, что было ярким, сложным, полным жизни — или, как в его случае, неестественным сплетением жизни и древнего Голода — могло быть признано сорняком.
Он поднялся на ноги. Дрожь в коленях постепенно утихала, сменяясь холодной, тяжелой решимостью. Он не мог оставаться здесь. Его присутствие было маяком, привлекающим не только аристократов ночи, но и это безумное «Ничто».
Его путь был предрешен. Бежать. Искать Бастион Серебряного Рассвета — не как исполнение мечты, а как последний шанс на спасение. И по дороге... по дороге ему предстояло решить, готов ли он, ради выживания, искать помощи у других воплощений Зла. Или же он найдет способ использовать силу Азгара не как Порок, а как щит против полного уничтожения.
Он вышел из избушки. Лес молчал, но это была обычная, природная тишина, полная скрытых звуков жизни. И в этой тишине он больше не чувствовал покоя. Он слышал в ней зловещее эхо другой тишины — безжизненной и жаждущей.
Решение созрело в нем, кристаллизовавшись из страха и отчаяния. Оставаться в Ольховце — значит подписыть смертный приговор и себе, и всем, кто здесь останется. Его связь с кинжалом была факелом в ночи, привлекающим мотыльков-чудовищ и того, кто тушит огни. Бастион Серебряного Рассвета был единственным местом, где, возможно, существовала защита от такого уровня угроз. И теперь ему был нужен не просто мечтательный путь, а проводник.
Ему нужно было найти Лианну и просить её взять его с собой. Умолять, если понадобится.
Пока же он брёл по опустевшим, грязным улочкам, его разум возвращался к рунам. Если они были узорами на ткани мира, то кто же был Ткачом? Откуда взялась эта сила, что старше королей под луной и, возможно, самого света?
— Руны, — начал он, обращаясь к своему ледяному спутнику. — «Азгар», «Мор». Кто их создал? Откуда взялась их сила?
Шепот в его сознании затих, словно задумавшись. Ответ пришёл не сразу, обрывистый и туманный, как далёкое воспоминание.
...Сила... была всегда... — прозвучало наконец. ...Как гравитация... притягивающая камни... как время... что течёт... Она — часть... фундамента...
Фундамента мироздания. Эльвин сглотнул. Это было не то, что он ожидал услышать. Он думал о богах или титанах.
— Но знаки... формы... Кто их придумал? Кто дал им имена?
...Те... кто пришёл... первыми... — в «голосе» кинжала сквозь привычное высокомерие пробилась нота чего-то, что можно было принять за почтение. ...Кто увидел... реки силы... и построил... плотины... чтобы направить их... Кто дал... Хаосу... Имена... и тем самым... обрёл над ним... власть...
Картина начала вырисовываться. Первые, древнейшие существа, какими бы они ни были, не создали силу. Они обнаружили её, дикую и неструктурированную, и нашли способ её обуздать, выковав первые символы — руны. Они дали имена фундаментальным концепциям, и в этом акте именования родилась магия. Магия Пороков, магия Стихий, магия Света — всё это были разные способы управления изначальной, безликой силой.
— И эти «первые»... они были людьми? Вампирами?
...Они... были... — последовала долгая пауза, полная пустоты. ...Память... стёрта... остались только... Имена... которые они дали... и Голод... что они... разбудили...
Вышло так, что сами создатели либо канули в Лету, либо стали настолько иными, что их природа была непостижима даже для Азгара. Остались лишь инструменты, которые они выковали, и вечный голод, который они, возможно, случайно высвободили.
— Значит, руны... это не добро и не зло? Они просто... есть?
...Они... закон... — подтвердил кинжал. ...Огонь... обжигает... Вода... точит камень... Азгар... требует пищу... Это — порядок... Тьма... и Свет... лишь... способы... применения... вкусы... которые выбирает... повар...
Эта мысль была одновременно освобождающей и ужасающей. Кинжал Чревоугодия не был «злым» по своей сути. Он был воплощением закона вселенной — закона потребления, ненасытности, превращения всего в энергию. Точно так же, предположительно, действовала и сила Света — это был иной закон, иной способ управления той же изначальной силой.
И он, Эльвин, был теперь этим «поваром». Тем, кто решал, как применять этот ужасающий «закон», эту древнюю силу. Чтобы защищать? Или чтобы потреблять?
Он заметил Лианну у колодца. Она наполняла свой бурдюк, её поза была собранной и готовой к дороге. Время размышлений закончилось.
Сжав в кармане рукоять кинжала, Эльвин сделал глубокий вдох и шагнул вперёд, навстречу своей судьбе и своему единственному шансу. Он шёл не как мечтатель, а как носитель древнего Закона, решившийся использовать его во имя Света. И первый шаг на этом пути — попросить света о помощи.