Лианна затягивала ремешок на бурдюке, когда заметила Эльвина. Её взгляд, как всегда, был острым и оценивающим, но теперь в нём читалась усталость и решимость покинуть это гиблое место.
— Эльвин, — кивнула она, не задавая вопросов. Её тон говорил, что она не ждёт от него ничего нового.
— Лианна, — начал он, подходя ближе. Его голос звучал хрипло от напряжения. — Я... я должен уйти из Ольховца.
Она перестала возиться с бурдюком и внимательно посмотрела на него.
—Это разумно. С учётом того, что ты видел. Иди в ближайший город, в гарнизон. Скажешь, что послан от меня.
— Нет, — Эльвин покачал головой, сжимая в кармане кулак так, что ногти впились в ладонь. — Я хочу идти с тобой. В Бастион. Я хочу попробовать вступить в Орден.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь капаньем воды с карниза. Лианна смотрела на него с нескрываемым изумлением, смешанным с долей раздражения.
— Ты не слушаешь, что я тебе говорила, Эльвин? Путь в Орден — не для всех. Нужен дар. Искра.
— А если её нет? — голос Эльвина сорвался, в нём зазвучала отчаянная мольба. — Я могу быть солдатом! Носильщиком! Конюхом! Что угодно! Я буду делать любую работу, только возьмите меня с собой. Я научусь. Я сильный. Я знаю «Звериную Тропу». Я... я видел Жнеца и выжил!
Последние слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их обдумать. Он хотел привести самый веский армент, но не понимал, какую бомбу он подложил.
Лианна замерла. Не просто остановилась, а буквально окаменела. Вся её расслабленная поза исчезла, сменившись напряжённой, как тетива лука. Воздух вокруг неё словно сгустился и заколебался от жара.
— Ты... что? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. Она медленно выпрямилась во весь рост, и её взгляд, прежде усталый, теперь прожигал Эльвина насквозь. — Ты видел Жнеца. И ты... ВЫЖИЛ?
Она сделала шаг вперёд. Не угрожающий, но такой властный и стремительный, что Эльвин инстинктивно отпрянул.
— Когда? Где? — слова вырывались из неё отрывисто, как удары кинжалом. — Ты сказал, что слышал скрежет! Ты сказал, что чувствовал его! Но не сказал, что ВИДЕЛ! Почему?
Ярость, исходившая от неё, была почти осязаемой. Это была не просто злость на обман. Это была ярость профессионала, которому солгал дилетант, поставив под удар всё дело. Ярость воина, понявшего, что его разведка дала катастрофически неполные сведения.
— Я... я испугался, — попытался выкрутиться Эльвин, но это прозвучало жалко и фальшиво.
— Испугался? — её губы искривились в безрадостной ухмылке. — Ты столкнулся с существом, от которого опытные охотники бегут, не оглядываясь, и ты ВЫЖИЛ, чтобы «испугаться» рассказать об этом? Ты понимаешь, что твоя ложь могла стоить жизни всем в этой деревне? Мне? Мне, которая искала здесь следы, не зная, что за мной наблюдает ЭТО?
Она была в ярости. Холодной, чистой, обоснованной яростью. Эльвин видел, как сжимаются её кулаки, и понимал, что одним таким ударом она могла перебить ему кость.
— Опиши его, — приказала она, и в её тоне не было места возражениям. — Всё. Каждую деталь. И если ты снова солжёшь... клянусь Серебряным Рассветом, я сама брошу тебя в лес на съедение той твари.
И, задыхаясь, под её испепеляющим взглядом, Эльвин начал рассказывать. Всю правду. О тишине, останавливающей время. О безликом существе в балахоне. О косе, что поглощала свет. О парализующем ужасе. Он говорил всё, кроме одного — о роли кинжала в его спасении. Это он приписал слепой панике и случайному падению.
Лианна слушала, не проронив ни звука. Её гнев не утихал, но сменился леденящей, сосредоточенной серьёзностью. Когда он закончил, она ещё долго молчала.
— Жнец был здесь. В нескольких шагах от деревни. И ты жив, — она произнесла это как констатацию невероятного, невозможного факта. Её взгляд снова уставился на Эльвина, но теперь в нём было не только подозрение, а нечто более глубокое — недоумение и жуткая, неотступная догадка.
— Хорошо, — наконец сказала она, и ярость в её голосе сменилась опасной, холодной тишиной. — Я возьму тебя с собой. Но теперь условия другие.
Она подошла так близко, что он почувствовал исходящее от неё тепло.
— Первое: твоя «Звериная Тропа» становится моей. Вся. Без остатка. Второе: с этого момента и до Бастиона ты не отходишь от меня ни на шаг. Ты ешь, когда я скажу, спишь, когда я разрешу. И третье... — её глаза сузились. — Ты — мой свидетель. Моя живая улика. И если Жнец снова появится... твоя жизнь станет разменной монетой, чтобы я успела убежать и донести весть. Ты для меня не носильщик. Ты — приманка и расходный материал. Понял?
Эльвин молча кивнул. Сердце у него ушло в пятки. Он добился своего, но цена оказалась неизмеримо выше, чем он мог предположить. Он был не спутником, а пленником. Не учеником, а подозреваемым и будущей жертвой.
— Понял, — прошептал он.
Лианна, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла прочь, бросив через плечо:
—Мы выходим на рассвете. Будь готов.
Эльвин остался стоять один, сжимая в кармане рукоять кинжала. Холодный шёпот в его разуме был доволен.
...Ярость... её... сильна... почти... вкусна... Но теперь... она будет следить... в оба... Нам... нужно быть... осторожнее...
Путь на восток начинался в тени гнева и под прицелом подозрений. Идти по нему предстояло, балансируя между яростью служительницы Света и голодом древнего Порока.
Рассвет застал Ольховец в привычном оцепенении — серый, мокрый и безнадёжный. Эльвин стоял у ворот, его тощее тело напряжено под скромной котомкой с припасами, которые ему выдала община — последняя плата за его уход. Он чувствовал на себе взгляды из-за ставень: страх, зависть, облегчение. Он был тем, кто видел слишком много, и его изгнание было неизбежным.
Лианна появилась беззвучно. Её мантия была сухой, словно дождь боялся коснуться её, а взгляд был чист и холоден, как утренний лёд. Она молча окинула его оценивающим взором, кивнула старосте Отто и, не сказав ни слова, двинулась вперёд, по грязной дороге, ведущей на восток.
Эльвин бросил последний взгляд на покосившийся крест, под которым тренировался, и последовал за ней. Его сердце сжалось. Он покидал всё, что знал.
И тут это началось.
Едва они миновали последние хижины и скрылись в туманной пелене леса, как холод у его пояса ожил. Но это был не прежний, почти привычный холод. Он был... взволнованным.
...Свобода... — прошептал клинок, и в его «голосе» слышалось что-то похожее на жадное предвкушение. ...Дорога... движение... жизнь... вдали от стен...
Эльвин почувствовал это как внезапно проснувшийся голод. Не свой собственный, а чужой, древний и ненасытный. Кинжал, годами, веками, может быть, тысячелетиями пролежавший в бездействии или переходивший из рук в руки, теперь был на воле. И мир вокруг был полон пищи.
Он чувствовал, как эссенция Азгара тянулась к каждому живому существу в лесу. К птице, щёлкавшей в ветвях, к полёвке, пробегавшей под корнями, к самому соку, текущему в деревьях. Это был не просто голод плоти, а голод самой жизни, её тепла, её энергии.
И была ярость. Тихое, холодное кипение. Оно было направлено на спину Лианны, на её ровную, уверенную походку, на тот тёплый, ясный свет, что исходил от неё и который Голод ненавидел инстинктивно, как ночь ненавидит день.
...Светляк... жжёт глаза... её гнев... вчера... был силён... почти... питателен...
Но сильнее голода и ярости был страх.
Не его страх. Страх кинжала.
Он был тонким, как паутина, почти неуловимым, но Эльвин чувствовал его — ледяную дрожь, пробегавшую по металлу, когда его сознание, его «взор» обращался назад, к давно скрывшемуся за деревьями Ольховцу. Он не боялся Лианны. Он боялся того, что осталось там. Жнеца.
...Оно... ещё там... Оно ждёт... — этот шёпот был тише остальных, почти неслышным признанием уязвимости. ...Оно смотрит... на наши спины...
Эльвин шёл, разрываясь между тремя потоками чужых эмоций: ненасытным голодом, обращённым вперёд, яростью, направленной на его спутницу, и страхом, уползающим назад. Его собственные чувства — тоска по дому, страх перед будущим, гложущая вина — тонули в этом хаосе.
Он шёл, стиснув зубы, пытаясь воздвигнуть в своём разуме стену, отгородиться. Но клинок был частью его теперь, и его голод, его ярость и его страх стали фоном существования Эльвина, саундтреком к его бегству.
Лианна обернулась, чтобы проверить, не отстал ли он. Её взгляд был по-прежнему холоден.
— Не зевай. На этой дороге не только зайцы водятся.
Эльвин лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что вместе с голосом из него вырвется чужой, голодный вой. Он был зажат между молотом и наковальней: между подозрительным взглядом Света впереди и ненасытным Шёпотом Тьмы у пояса. И где-то далеко позади, в сером тумане, безликое Безмолвие точило свою косу, наблюдая за их уходом. Путь только начался, а он уже был на грани.