Мысль о Жнеце глодала Эльвина изнутри сильнее любого шепота клинка. Знание, которое он носил, стало невыносимой тяжестью. Одиночество в этом новом, ужасающем мире грозило свести его с ума. Лианна, с её прямым взглядом и знаком Ордена на плече, казалась единственным якорем в этом бушующем море тьмы. Но довериться ей полностью — означало признаться во всём. А на это он не мог пойти.
Он нашёл её на закате. Дождь наконец-то превратился в мелкую морось, и свинцовые тучи на востоке разорвались, пропуская косые лучи угасающего солнца. Лианна стояла на краю частокола, глядя на лес. В свете заката её каштановые волосы отливали медью, а мантия казалась почти золотой.
— Лианна, — окликнул он её, подходя.
Она обернулась. В её глазах не было прежней открытости, лишь настороженность и усталость.
— Эльвин. Ты снова пришёл поговорить о рунах? — в её голосе слышалась лёгкая насмешка.
— Нет. Я... кое-что увидел. В лесу. — он сделал паузу, подбирая слова с осторожностью ювелира, работающего с ядом. — Я ходил проверять капканы. Далеко. Глубже, чем обычно.
Он видел, как её поза изменилась. Настороженность сменилась вниманием.
— И что же ты увидел?
— Камень, — начал Эльвин, глядя куда-то мимо неё, в сторону темнеющего леса. — Большой, чёрный, как обсидиан. На нём были... знаки. Похожие на те, о которых я спрашивал. Но не просто нарисованные. Они будто... светились изнутри. Тёмным светом.
Он не врал. Он описывал то, что видел в своём видении, когда кинжал впервые показал ему Жнеца — каплю, падающую с гнилой ветки, и ощущение древнего камня.
Лианна нахмурилась.
—И что же?
— Я почувствовал... нечто, — голос Эльвина дрогнул, и на этот раз это не было игрой. Он снова переживал тот леденящий ужас. — Не зверя. Не вурдалака. Что-то другое. Холод, идущий не от воды, а из самой глубины мира. И звук... металлический, скрежещущий. Словно кто-то точил косу.
При этих словах лицо Лианны побледнело. Все следы насмешки исчезли.
— Точил косу? — переспросила она, и её голос стал тише и твёрже. — Ты уверен?
Эльвин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он видел, как её взгляд стал острым, анализирующим. Она поверила. Поверила в ту часть правды, которую он ей подал.
— Больше ничего? Не видел никого?
— Нет. Только... чувствовал. Чувствовал, что на меня смотрят. Но не так, как раньше. Это был взгляд... пустой. Без злобы, без голода. Просто... пустота. И желание, чтобы всё замолкло.
Лианна отвела взгляд в сторону леса, и Эльвин увидел, как её пальцы непроизвольно сжались, будто ощупывая рукоять невидимого меча.
— Ты поступил правильно, что сказал мне, — произнесла она, и в её голосе впервые по отношению к нему прозвучало нечто похожее на уважение. — То, что ты описал... это не дело рук обычной нечисти. И не вурдалака, которого мы ищем.
Она повернулась к нему, и её лицо было серьёзным.
— Точильщик. Или Жнец, как их иногда называют. Я читала отчёты в Бастионе. Они... редкость. И большая опасность. Они не охотятся, как оборотни, и не правят, как аристократы ночи. Они... чистят. Как садовник выпалывает сорняки.
Услышав это слово — «садовник» — от неё, Эльвина снова пробрала дрожь. Кинжал не лгал.
— Что ему нужно здесь? — спросил он, уже зная ответ, но желая услышать его от неё.
— Возможно, то же, что и нам. Тот вурдалак. Или... — её взгляд снова скользнул по Эльвину, но на этот раз с иным выражением — не подозрением, а оценкой угрозы. — ...или нечто иное, что привлекло его внимание. Нечто столь же неестественное.
Они стояли в наступающих сумерках, и Эльвин понимал, что его полуправда сработала. Он предупредил её о реальной опасности, не раскрыв себя. Он снова стал в её глазах не подозрительным чудаком, а полезным источником информации. Но эта победа была горькой. Он солгал человеку, который, возможно, был его единственным шансом на спасение. И он чувствовал, как холодный клинок у его пояса безмолвно одобряет его хитрость.
— Будь осторожен, Эльвин, — тихо сказала Лианна, прежде чем уйти. — И если почувствуешь это снова... беги. Не пытайся сражаться. Это не та сила, которую можно остановить деревянной палкой.
Он смотрел ей вслед, чувствуя тяжесть кинжала у пояса. Он отгородился от света ещё одной стеной — стеной лжи. И где-то в лесу, в сгущающейся тьме, неумолимый скрежет продолжался. Теперь они оба знали о Жнеце. Но знали ровно настолько, чтобы бояться его ещё сильнее.
Эльвин шел по раскисшему берегу Ольшанки, подальше от глаз деревни и, как он надеялся, от чуткого слуха Лианны. Река, всё ещё высокая и мутная, глухо рокотала, заглушая его шаги. Воздух был густым и тяжёлым, пах тиной и мокрым камнем. Здесь, в этом уединённом месте, он наконец позволил вопросу, который глодал его изнутри, вырваться наружу.
— Сколько вас? — прошептал он, почти не шевеля губами, обращаясь к ледяной тяжести у своего пояса.
Шепот в его сознании отозвался не сразу. Он словно замер, оценивая простоту и одновременно бездонную глубину вопроса. Холод от клинка не усилился, а, наоборот, сконцентрировался, превратившись в острую, пронзительную иглу знания.
...Семеро... — прозвучал ответ, и в этом слове была такая древняя, незыблемая уверенность, что у Эльвина перехватило дыхание. ...Всегда... было Семеро...
Семеро. Число отозвалось в нём чем-то глубинным, почти мифическим. Оно казалось слишком правильным, слишком совершенным, чтобы быть случайностью.
— Семеро... как ты? — уточнил Эльвин, с трудом находя слова.
...Нет... — последовал ответ, и в нём вновь послышалось то самое странное «уважение» или, возможно, признание иной, равной мощи. ...Мы — Азгар... Голод... что пожирает... Но есть... Гордыня... что ослепляет... Гнев... что сжигает...
В его сознании мелькнули образы-ощущения: ослепляющая, холодная вспышка, словно от солнца на лезвии меча, и всепоглощающий, яростный жар, от которого трескается камень.
...Есть... ПохотЬ... что опутывает... Лень... что разлагает... Алчность... что копит... Зависть... что отравляет...
К каждому имени приходило своё чувство: липкие, невидимые сети; тягучий, сладкий яд, растворяющий волю; тяжесть несметных сокровищ, под которыми проваливается земля; и едкая, зелёная горечь, проникающая в самую душу.
Эльвин стоял, опершись о мокрый ствол ивы, пытаясь осмыслить услышанное. Это были не просто монстры или артефакты. Это были... концепции. Воплощённые пороки, существующие вне времени. Его кинжал был не просто оружием с рунами. Он был сосудом, скитающимся воплощением одного из семи столпов самой Тьмы.
— И Жнец... он один из вас? — с надеждой спросил он, желая вписать новую угрозу в эту ужасающую, но понятную теперь структуру.
...Нет... — ответ был резким и полным того самого отвращения. ...Оно... вне Семерицы... Оно — плод... ошибки... болезнь... а не часть... Закона...
Жнец был хуже. Он был хаосом, нарушающим чёткий, пусть и ужасающий, порядок вечной борьбы.
Эльвин смотрел на бурлящую воду. Его мир, который раньше делился на свет и тьму, людей и монстров, теперь рухнул, открыв невообразимую глубину. Он носил в себе Чревоугодие. А где-то в мире существовали другие носители. И среди этого всего бродил безумный Жнец, угрожающий им всем.
Он сжал рукоять кинжала, и холод, который раньше был лишь проклятием, теперь ощущался иначе. Это была тяжесть невероятной ответственности и ужасающего знания. Он был связан с одной из семи фундаментальных сил этого мира. И его путь к свету лежал через понимание не просто магии или боевого искусства, а самой природы этой вечной войны. Войны, в которой он, деревенский паренек, стал невольным воином на стороне Голода.