Ценность литературной барышни

Перевод и редактура: ssuyn

— «Рождественская песнь» Диккенса — как мясной рулет, только что из духовки. Отличная текстура, и даже ребёнок справится. А когда вырастешь — он всё такой же тёплый, знакомый и вкусный. Скрудж — богатый, скупой человек, который никому не доверяет, — в канун Рождества видит своего давно умершего друга, и тот советует ему измениться. Друг даёт Скруджу шанс и надежду. Три духа Рождества — прошлого, настоящего и будущего — являются Скруджу один за другим и показывают то, что он забыл или не хотел замечать. Тёплые рождественские сцены, семья, которая идёт по жизни бок о бок, несмотря на бедность, надежда, доверие — всё в таком духе. Это как мясной рулет, в который замешали сельдерей, морковь, лук, целые яйца и оливки, запечённый до ароматной корочки. Ты режешь его ножом, поддеваешь вилкой и откусываешь по кусочку. Сельдерей и морковь, которые ты обычно не любишь, нежно и тонко переплетаются с мясным соком, и сердце наполняет свежее, светлое счастье. А чуть солоноватый, необычный аромат оливок тоже кажется восхитительным.

Пока она с сияющим лицом разглагольствовала, она оторвала маленький уголок страницы и поднесла его ко рту.

Раздался тихий шорох — кшш-кшш — она проглотила кусочек, её белое горло едва заметно дрогнуло, и она счастливо улыбнулась.

Яркий солнечный свет, льющийся из окна, мягко окрашивал её длинные тонкие косы, похожие на кошачьи хвосты, её маленькое белое лицо, её тонкие конечности.

Я стоял как вкопанный у стола и чувствовал, что мне это снится.

Она… настоящая Токо.

Не могло быть другой столь странной старшеклассницы, которая рассуждала бы о книге, скомкав её и съедая.

— Что ты делаешь? — спросил я, наконец обретя голос.

Токо медленно повернула ко мне лицо и мило улыбнулась.

— Я думала, как ты там. Просто зашла немного передохнуть.

— У тебя много свободного времени для человека, который получает двойки.

— С твоими закусками я усердно занимаюсь, так что теперь у меня должна быть хотя бы тройка, — лениво ответила она, совершенно не задетая моим уколом.

Но вместо этого я расслабился и фыркнул.

Токо положила обе руки на спинку стула и посмотрела на меня добрыми, спокойными глазами.

— Эй, Коноха. Закуски, которые ты всё это время клал в почтовый ящик, были очень вкусными. Хрустящее печенье с кунжутом, кекс с изюмом и лёгким привкусом алкоголя… мятное желе, сладкий чай масала… Я ела их и представляла, что, хотя меня рядом нет, тебе весело… что у тебя случилось что-то хорошее.

Моё сердце забилось от её чистого голоса, и я быстро отвёл взгляд.

— Я же не мог заставить девушку, которая готовится к экзаменам, есть всякую гадость. Ты такая обжора, что съела бы всё подряд.

— Чистая правда. Но ведь это написал ты, Коноха. Я бы никогда не оставила и крошки.

Какая чушь. Даже если бы это писал не я, она бы съела до последней крошки любые странные письма, которые засовывали в наш ящик.

— Хотя, знаешь, в последнее время твои закуски стали немного горькими, Коноха…

Лицо Токо омрачилось.

Неужели она пришла ко мне, потому что волновалась? Неужели мои импровизированные истории были такими горькими?

Я почувствовал, как что-то внутри меня слабеет, горло загорелось, и я был готов вывалить всё на Токо.

Нет. Я не хотел быть таким инфантильным. Не когда Токо так занята экзаменами.

Я стиснул зубы и подавил порыв, но Токо вдруг расплылась в улыбке.

— Разговоры о закусках навели меня на мысли о сладком. — Она поёрзала на своём металлическом стуле, и он задребезжал. — Ну, Коноха, что ты мне сегодня принёс?

— О, знаю. Напишу прямо сейчас.

Сказав это, я вспомнил, что бросил в сумку импровизированную историю, которую написал раньше. Это была «квинтэссенция воздушного, целительного ванильного суфле», над которой я долго мучился и бесконечно переделывал, а потом приберёг на тот день, когда Котобуки сказала, что ненавидит меня. Я достал её из сумки и положил на стол.

Потом написал свой номер телефона и почту шариковой ручкой на голубой закладке, лежавшей рядом.

Токо наблюдала за мной с нетерпеливым лицом, подгоняя: «Ну давай же, давай-давай».

Я держал бумагу в правой руке и закладку в левой, повернулся к Токо и спросил:

— Хочешь большую или маленькую?

Токо протянула обе руки, сияя всем лицом, не вставая со стула.

— Большую!

Когда Токо съела «квинтэссенцию воздушного, целительного ванильного суфле» с «бабочкой», «Горой Страха» и «сёрфером», она схватилась за грудь с мученическим видом.

— У-у-у-у. Этот мачо-сёрфер скатился с Горы Страха в одних плавках! Его душа превратилась в бабочку и вылетела из тела, а потом вернулась на Гору Стра-а-аха! Сёрфер превратился в скелет! Это что, хоррор? Это хоррор?! Это не ваниль, это рыбная котлета с маринованной редько-о-ой! Совсем не воздушно. Всё колючее-е-е. А-а-а, тут ещё и тёртый васа-а-аби!

Я отвернулся от Токо, которая причитала, и сунул закладку в свой ежедневник.

Я так и не отдал ей её.

— Уф… ах… Эй, Коноха, о чём вы с Рюто говорили по телефону?

Когда я обернулся, Токо вцепилась в спинку стула, отчаянно борясь с тошнотой.

И всё же она тихо, с паузами, проговорила:

— Может, тебя что-то беспокоит? Если расскажешь своей президентше, мы, может, придумаем что-нибудь.

Я не смог ответить сразу. Напряжённым голосом я спросил:

— Рюто что-то сказал?

— Нет. Я слышала, как он называл твоё имя из соседней комнаты.

— Ты подслушивала?

Стоило мне уколоть её, как она подскочила на стуле и начала горячо спорить.

— Н-нет! Я не прижимала стакан к стене или что-то такое! Пусть Рюто поступил мерзко и не сказал мне, и даже если я слышала всё через бумажные стены, и даже если я волновалась — потому что, когда Рюто говорил с тобой по телефону, это звучало довольно серьёзно, — я бы никогда не сделала что-то настолько неприличное, как подслушивание!

— У тебя на ухе след от стакана.

— Чего?!

Я указал, и Токо прижала ладонь к правому уху.

— Не очень-то и видно.

— Урк.

— Ты подслушивала, да?

Когда я надавил, она стала дерзкой и начала устраивать истерику.

— Но, но, но — ты же спрашивал у Рюто совета, и я волновалась, и не могла сосредоточиться на учёбе! Если я не узнаю, я провалю экзамены и буду готовиться ещё целый год. Если так случится, это будет твоя вина, Коноха! Да, именно. Это твоя вина за то, что ты обращаешься к Рюто. Так что, чтобы твоя любимая президентша была спокойна и могла сосредоточиться на экзаменах, выкладывай всё как есть.

Вздох…

Токо всё ещё была Токо.

Её эгоистичная тирада вытянула из меня все силы.

От таких, как она, никуда не денешься. Токо была в тысячу раз более ребячливой, чем я.

— Ладно, понял. Можешь прекратить трясти стулом. А то снова упадёшь, как в прошлый раз.

Я вздохнул, сел за стол и начал рассказывать ей обо всём, что произошло.

Токо придвинула свой стул к столу. Она нахмурила брови и выглядела грустной, слушая мой рассказ, а на середине приложила указательный палец к губам и погрузилась в раздумья.

Когда я закончил, Токо пробормотала:

— Коноха, расскажи мне подробно о подсказках, которые Мито давала Нанасэ о своём парне.

— Эм… Их было три. В его семье девять человек, у него есть привычка ходить вокруг стола, когда он думает, и он любит кофе, кажется?

— Хм…

Её указательный палец всё ещё лежал на губах, она снова ушла в мысли.

— Это необычно — девять человек в семье, — сказал я.

— Я думаю, что у парня Мито, возможно, не девять человек в семье.

— А?

— Эта подсказка может указывать на что-то совсем другое.

— На что другое? Например?

Брови Токо нахмурились, и она выглядела немного озадаченной.

— Прости. Я сама пока толком не знаю, — извиняющимся тоном пробормотала она. Потом сказала: — Но, может, «Камелия» взята из «Дамы с камелиями» Дюма.

— Камелия? А, это опера, да?

Токо начала рассказывать мне о «Камелии».

— Да. Оригинальное название — La Dame aux Camélias, что по-французски значит «дама с камелиями». Автор — Дюма-сын, чей отец — популярный писатель Александр Дюма, известный «Тремя мушкетёрами» и «Графом Монте-Кристо». Обычно отца называют Дюма-отец, а сына — Дюма-сын. В молодости Дюма-сын был безумно влюблён в Мари Дюплесси — дорогую куртизанку, которая была жемчужиной парижского света. Он написал «Камелию» с неё. Главный герой — наивный молодой человек Арман. Он немного похож на Рауля из «Призрака Оперы», на самом деле. Приехав в Париж, Арман влюбляется в куртизанку Маргариту, которую называют «дамой с камелиями». Арман бросается в страсть с головой, и Маргарита тоже его любит, но страдает от болезни лёгких. Отец Армана убеждает её оставить сына, и она со слезами отступает. На вкус это как конфета с дорогим виски внутри горького шоколада: сладкая, блестящая, чуть горьковатая и меланхоличная.

Мито, которая мечтала стать оперной певицей, конечно знала о «Камелии».

И о том, что героиня Маргарита была куртизанкой.

И если она взяла себе имя «Камелия» именно поэтому… что было в голове у Мито, когда она это сделала?

Токо рассказала мне остальную часть истории.

— В опере Верди он изменил имена: Арман стал Альфредом, а Маргарита — Виолеттой. Последняя сцена тоже немного отличается, и название — La Traviata. По-итальянски это значит «женщина, сошедшая с пути».

Моё лицо исказилось от боли, вонзившейся в сердце.

Женщина, сошедшая с пути.

Неужели Мито сошла с пути, как дама с камелиями?

Неужели она забрела туда, где нет пути назад?

Или она спряталась ради кого-то другого, как дама с камелиями отступила ради Армана?

Где был Рауль Мито, её Арман? Или его никогда не существовало, как говорила Котобуки?

С умным выражением в глазах Токо сказала:

— История Мито определённо напоминает «Призрак Оперы». Настоящие оперы «Фауст» и «Дон Жуан» тоже появляются в «Призраке Оперы». Но если мы предполагаем, что это исчезновение похоже на то, что в «Призраке Оперы», то есть одна важная подсказка, которую вы упустили.

— Что ты имеешь в виду?

Я положил руки на стол и подался вперёд.

— Почему Мито не сняли с главной роли в спектакле? Если она пропустила десять дней репетиций без разрешения, это странно. Я знаю, что говорят, будто она тайно берёт особые уроки или у неё влиятельный покровитель, но я думаю, откуда-то должно идти давление. Этот человек должен быть уверен, что она появится на спектакле, так? В «Призраке Оперы» Призрак угрожает владельцу оперы и ставит свою возлюбленную Кристину на место дивы Карлотты. Для этого Призрак превращает голос Карлотты в кваканье жабы и даже саботирует представление.

— Ты хочешь сказать, что покровитель Мито — это Призрак? Её ангел?

Токо кивнула, серьёзная.

— Есть такая возможность. Число людей, которые могут влиять на распределение ролей, ограничено. Учитель в школе, кто-то из администрации… кто бы это ни был, этот человек может знать, где находится Мито.

Моё дыхание перехватило.

— Ну, Коноха? — спросила Токо. — Будешь расследовать?

Каждый раз до этого она говорила: «Это расследование высшей важности, Коноха!» — и уносилась прочь, нисколько не заботясь о моём мнении.

Поджав губы, с блестящим взглядом, она ждала моего ответа с огромным терпением, как старшая сестра, наблюдающая за растерянностью младшего брата.

Её глаза говорили: «Решай сам, Коноха».

Моё сердце наполнилось, и моя неуверенность и колебания поднялись к горлу, борясь с желанием рвануть вперёд.

Что ещё я мог сделать? Я даже не сказал Котобуки, что Мито, возможно, была эскортницей.

Но…

Когда Токо так смотрела на меня, я больше не хотел отворачиваться от этого.

Если бы я отвернулся, ничего бы не изменилось.

Я выровнял дыхание и ответил:

— Да.

Мгновенно лицо Токо озарилось улыбкой.

Её губы изогнулись нежно, мягко, будто свет плавился из неё.

Она щёлкнула указательным пальцем мне по лбу, а потом ярким голосом сказала:

— Хорошо-о! Это расследование высшей важности, Коноха.

— Иди домой, Токо.

— Что-о-о? Почему?

Я направлялся в музыкальный зал на территории школы; позади Токо капризно трясла головой и бежала за мной.

— Ты идёшь к Маки, да? Тогда точно лучше, если я пойду с тобой.

— Я не могу позволить человеку, который готовится к экзаменам, позировать обнажённой и простудиться. Пожалуйста, иди домой и занимайся.

— Значит, ты собираешься раздеваться? Ты будешь позировать обнажённым?

— Я не это имел в виду…

— Я не могу позволить моему драгоценному автору закусок — то есть моему Кохаю — попасть в лапы Маки.

— Но, Токо, разве ты не посылала меня как посыльного, потому что сама не хотела видеть Маки?

— У меня просто было дело, от которого я не могла отказаться, в тот день.

Препираясь так, мы добрались до зала в центральном дворе.

В своей личной мастерской на верхнем этаже музыкального зала Маки Химэкура, она же Принцесса, выслушала нас с загадочной улыбкой.

— И кто из вас будет раздеваться для меня? Токо? Или, может, Коноха?

Она была в рабочем фартуке поверх школьной формы и держала кисть в руке.

Её длинные каштановые волосы были волнистыми и обрамляли лицо, как грива, а потом спадали по спине. Маки, которая была высокой и пышной, с гламурными чертами лица, достойными имени Принцесса, была внучкой директора школы. Она знала всё и могла достать что угодно.

Однако за любую информацию она всегда требовала компенсацию.

И главным желанием Маки было нарисовать обнажённый портрет Токо. Похоже, она пыталась уговорить Токо уже три года. Из-за этого Токо была полностью настороже с ней.

Хотя, поскольку Маки была из тех, кто говорит что-то вроде «Я возбуждаюсь, когда Токо меня ненавидит», она, наверное, была вполне довольна, даже если Токо просто сверлила её взглядом или избегала.

— В этот раз Токо не при чём. Я заплачу компенсацию.

— Нет. Как твоя президентша и как литературная барышня, я не могу молча стоять в стороне и наблюдать за серьёзным часом моего Кохая.

— Быть литературной барышней не имеет никакого отношения к этому.

— Кохаи должны дать честь Сэмпаям.

— О, значит, ты раздеваешься для меня, Токо?

— Чего?!

Как только Маки повернула к ней свою лукавую улыбку, Токо начала заикаться.

— М-мы… обсудим это потом. И, эм, я в последнее время ела слишком много закусок и набрала вес… Если бы я делала что-то такое, мне нужно было бы время подготовиться. И эй, ты же тоже готовишься к экзаменам, Маки?! У тебя нет времени рисовать.

— Хм? Мне уже дали рекомендацию в университет.

— Н-но я получаю двойки, т-так что мне нужно учиться… Так что, эм, то есть… з-запиши на мой счёт!

Глядя, как Токо сжимает кулаки и отчаянно кричит, Маки расхохоталась, не в силах больше сдерживаться.

— Ох, ну ты такая милашка! Как можно устоять? Ладно. Я сейчас рисую другую модель, так что запишу на твой счёт. Ты мне вернёшь в десятикратном размере до выпуска.

— Глк!

Токо лишилась дара речи. Маки смотрела на неё с подозрительным блеском в глазах.

— Это будет тебе мой рождественский подарок. ХО-ХО-ХО! Не забудь, на мой подарок начисляются проценты.

Хотя я сочувствовал Токо до глубины души, в сердце я тайно прошептал: Вот зачем ты пришла? У тебя не было шансов против Маки, и теперь получила по заслугам…

Принцесса работала быстро.

В субботу вечером Токо и я были в гостиничном номере.

Токо распустила косы и завязала волосы ниже ушей розовой резинкой, подкатила пояс юбки, чтобы она стала короче, и кипела от восторга.

Я был в обычной одежде — вязаной кофте и джинсах — и прижимал руку ко лбу с мученическим видом.

— Ух ты, этот обеденный гарнитур такой красивый! Думаю, антиквариат! А пружины в этой кровати такие упругие! Смотри, смотри!

Токо встала на колени на роскошную двуспальную кровать и начала прыгать на ней, показывая мне. Это был первый раз в жизни, когда я был один в гостиничном номере с девушкой.

И чтобы это была Токо?!

Прыгая на кровати, Токо потеряла равновесие и свалилась.

— Ну, Токо, пожалуйста, просто иди домой.

— Ни за что. Без меня этот план не сработает, — заявила она, поправив юбку и встав обратно.

Этот план… ты сама решила всё это, Токо…

— Ты правда собираешься это сделать?

— Ага.

— Ты должна сидеть за столом и готовиться к экзаменам.

— Я вчера прорешала кучу задач по математике, так что всё нормально.

Я зацепился за это.

— Почему ты всё ещё решаешь задачи по математике?

— Потому что мне это нужно для национального централизованного экзамена, очевидно.

— Национальный централизованный экзамен? Ты что, сдаёшь экзамены в национальные университеты?! Ты это ради сувениров делаешь? — спросил я, настолько потрясённый, что забыл, где мы и что делаем.

Прим. пер.: В Японии национальные университеты — самые престижные. Поступить туда сложнее всего, и даже для гуманитарных факультетов обязательно нужно сдать математику.

Я был уверен, что она будет пробовать себя на литературный факультет, но национальные университеты?! С её оценками по математике, как она вообще могла думать о национальных экзаменах?! Это не её уровень!

Токо гордо выпятила свою совершенно плоскую грудь.

— Хе-хе. Я собираюсь поступить во все национальные.

— Хватит. Ты просто выбрасываешь деньги на ветер. И «во все»?! Ты слишком сильно задрала нос! Тебе нужно срочно переключиться на частный университет.

Господи, и при двойках? Неудивительно, что я посчитал это странным. Но она же могла получить приличные баллы по литературе…

Сидя на кровати, Токо надулась и подалась вперёд, хмуро глядя на меня.

— Ну ты и зануда! Ты совсем не заботишься о человеке, который готовится поступать в университет!

— Но, Токо, тебе нужно понимать свои пределы. Давай просто пойдём домой.

— Нет. Я переоделась и вообще…

— Ты просто распустила косы.

— И укоротила юбку аж на десять сантиметров. Для девушки это большое дело.

— Этот план тупой. Как мы будем спрашивать о Мито, притворяясь эскортницей?

— Всё нормально. Я литературная барышня, которая прочитала «Любовника леди Чаттерлей» Лоуренса, и «Ад в бутылке» Юмэно Кюсаку, и трилогию «Спящая красавица» Райс, включая «Пробуждение Спящей красавицы», «Наказание Спящей красавицы» и «Освобождение Спящей красавицы», от корки до корки. Даже если у меня нет опыта, знания у меня есть.

— По ним нельзя учиться! Или точнее, просто не учись по ним!

Пока мы спорили, мы услышали звук открывающейся двери.

— Коноха, прячься!

Токо толкнула меня, и я поспешно спрятался за штору.

В ту же секунду в комнату вошёл мужчина лет сорока с лишним в костюме, поигрывая усами.

Ошибки быть не могло. Я видел его на фотографии. Это был Кэнго Цуцуми, помощник директора музыкальной академии Сирафудзи.

Цуцуми был постоянным клиентом на закрытом сайте несовершеннолетнего эскорта, где была Камелия, и он был одним из «клиентов» Камелии. Он же был тем, кто продвинул Мито на главную роль в спектакле.

На вид он был самым заурядным, потным мужиком средних лет — но мог ли он быть ангелом Мито?

Токо обернулась на кровати и опустила голову.

— Я заставила вас ждать?

Цуцуми тоже сел на край кровати и бесстыдно заглянул в лицо Токо.

— Нервничаешь? Неужели это твой первый раз?

Токо ответила мягким голосом:

— Я слышала… тут можно заработать много денег…

— Это правда. Если ты мне понравишься, я дам тебе деньги и куплю всё, что захочешь.

Дёрнулась… плечи Токо дрогнули.

— Правда? Всё?

— Да. Чего ты хочешь?

В следующее мгновение Токо вдруг всем телом бросилась на Цуцуми и начала говорить, её глаза блестели, как звёзды.

— Я хотела бы съесть первые издания полного собрания сочинений Мори Огая! А ещё Нацумэ Сосэки, и Танидзаки Дзюнъитиро, и Муро Сайсэй, и о-о-о, было бы тяжело обойтись без первого издания «Роста» Хигути Итиё! И ещё произведения Чехова, которые вышли из печати, и о-о-о-о, я мечтала собрать всю серию исторических романов «Арлекин», сложить их у себя в комнате и проглотить каждый! Я думала, что если выиграю в лотерею, то точно смогу это осуществить! Это было бы как огромный эклер с кремом, в котором есть немного рома, и насыщенный вкус торта «Захер», и купание в океане ароматного шампанского желе!

На середине речи сила её энтузиазма повалила Цуцуми, но Токо продолжала говорить, несмотря на это, и Цуцуми смотрел на неё снизу вверх с паникой в глазах.

Хотя я чувствовал, как подступает головная боль, я выскочил, направил свой телефон на Цуцуми и сделал снимок.

— Ты ещё блять кто?!

Я показал только что сделанный снимок Цуцуми, который поспешно выбирался из-под Токо, и сказал ему:

— Господин Кэнго Цуцуми, если вы не хотите, чтобы я отправил эту фотку директору музыкальной академии Сирафудзи, который, кстати, ваш тесть, или вашим другим коллегам, расскажете мне о девушке, которую вы называли Камелией.

— К-Камелия…?!

Цуцуми, казалось, был страшно потрясён; он побледнел и замолчал.

То, что Цуцуми рассказал нам тогда, мелко дрожа всем телом, было следующим.

Сразу после того, как Юка Мито исчезла, ему прислали приглашение на спектакль в красном конверте с именем «Камелия». Напечатанное компьютерным шрифтом сообщение гласило, что Юка Мито берёт уроки в определённом месте и что, поскольку она обязательно выступит на спектакле, её нельзя снимать с главной роли. Если это произойдёт, его положение может оказаться под угрозой.

— Юка была такой тихой и милой, и она мне очень нравилась. Но, несмотря на это, она вдруг начала угрожать мне, говоря, что если я не сделаю её главной в спектакле, она раскроет, что мы с ней делали. В тот день Юка похлопала меня по щеке кухонным ножом и сказала: «Вы могли бы просто позволить мне посмотреть, как вы вскрываете вены и кончаете с собой прямо здесь. Это был бы настоящий скандал». Она смотрела на меня и говорила как не в себе. Или мне так казалось, когда она вдруг начинала рыдать, или вцеплялась в меня как дикий зверь, или смотрела в никуда пустыми глазами. В общем, она была ебанутой! Я испытал облегчение, когда она исчезла, но потом она начала присылать мне письма и сообщения. Она была психованной шлюхой! Эта девушка — демон в маске ангела! Я жертва!

Мы смотрели, как Цуцуми выплёвывает свою ненависть к Юке, и нас терзали невыносимые мысли.

Камелия была Юкой Мито.

И более того, Мито шантажировала Цуцуми, чтобы получить главную роль в спектакле, и всё ещё манипулировала им из тени.

Когда мы шли по прохладной тёмной дороге той ночью, и воздух, казалось, замерзал вокруг нас, мы с Токо молчали. Юбка Токо вернулась к обычной длине, но мы не могли стереть из памяти то, что услышали.

Горькие мысли растекались по моему сердцу. Юка Мито, о которой мы услышали от Цуцуми, была совершенно не похожа на дорогую подругу, о которой говорила Котобуки.

Я никогда не смогу сказать Котобуки, что истинная личность Призрака — это сама Кристина.

Что же Мито пыталась сделать?

Сердце Кристины было для меня непостижимо. Перед великолепно построенными декорациями Кристина говорит Раулю: «Посмотри, Рауль, на эти стены, эти леса, эти деревья, эти образы, написанные на полотне, — все они были свидетелями любовных сцен, более возвышенных, чем настоящие, потому что они созданы поэтами, возвышающимися высоко над обыкновенными людьми. Наша любовь здесь как дома, не так ли, Рауль? Ведь она тоже создана и тоже, увы! — не более чем иллюзия!»

Эти слова, звучавшие так невинно, врезались в сердце Рауля — и в моё тоже.

Может быть, любовь, надежда, мечты, всё, во что я когда-то верил, было не более чем иллюзиями.

Интересно, волновалась ли Котобуки в этот момент о своей лучшей подруге, молилась ли, чтобы Мито вернулась домой и они могли вернуться к своей тихой жизни, точно как раньше?

Воздух колол мою кожу. Токо время от времени смотрела на меня с беспокойством.

Когда мы прощались, Токо вдруг сказала:

— Эй, Коноха. Ты дочитал «Призрак Оперы»?

— Нет.

На мой вялый ответ Токо лишь сказала:

— Ясно… тебе стоит дочитать до конца. История пересекается с историей Мито, поэтому читать может быть тяжело, но… всё равно, я думаю, правда истории — в конце.

Она сказала это тихо, а потом снова посмотрела на меня с немного обеспокоенным видом.

Я ненавидел себя за то, что заставляю её так выглядеть, и глубоко в груди чувствовал жгучую боль, будто её скребли.

— Токо…

— Мм?

— Пожалуйста… усердно занимайся.

Я строил из себя крутого, притворяясь, что мне не больно, и Токо слабо улыбнулась.

— Буду.

С трусливым видом я смотрел, как Токо, её распущенные волосы эфемерно покачивались, исчезала в темноте своих дворов.

Оставшись один, я продолжал идти, такой усталый, будто постарел на несколько лет. Я закрыл своё сердце и старался ни о чём не думать.

Сколько времени прошло, пока я так шёл? Не знаю.

Вдруг мой телефон завибрировал в кармане пальто.

Когда я достал его и посмотрел, это был неизвестный номер.

Я вспомнил сообщение, которое мне прислали раньше, и моё тело слегка напряглось. Я нажал кнопку вызова и приложил телефон к уху.

— Иноуэ?

Голос девушки, которую я не узнал, произнёс моё имя.

Величественный, красивый голос, который хорошо звучал.

Кто это?

Казалось, она знала меня.

— Приятно познакомиться. Я — Юка Мито.

Холодный порыв ветра ударил мне в лицо.

Это была Юка Мито!

Моё сердце стучало, и мой мозг горел. Я сказал себе, что должен успокоиться, и крепче сжал телефон потной рукой.

Искренне я спросил:

— Ты подруга Котобуки, Мито?

— Верно.

— Откуда ты знаешь обо мне?

— Я много о тебе знаю, Иноуэ. Нанасэ всегда говорит о тебе. Только о тебе, долго-долго, по телефону и в переписках.

Она, казалось, не насмехалась надо мной; её тон был скорее спокойным и добрым. В тот же миг, как звук её голоса пронзил моё сердце, я почувствовал смятение.

— А мой номер телефона? Откуда ты его взяла?

— Это секрет. Но если я решаю что-то заполучить, почти всё становится моим. Кроме людских сердец, конечно.

— Это жутко.

— Прости.

Мито извинилась небрежно. Она была такой спокойной; не похожей на человека, который исчез. Голос Цуцуми, заявляющий «Юка — демон», эхом звучал у меня в ушах.

— Это ты прислала мне то сообщение раньше? То, где написано «Он — Люцифер»?

— Верно.

— Зачем ты это сделала? Кто это?

— Он прямо рядом с вами. Падший ангел, который был низвергнут в ад за грех гордыни и стал Сатаной. Тебе не стоит приближаться к нему.

— Я не понимаю, что ты говоришь.

— Я говорю, не делай глупостей.

Её голос вдруг стал ледяным.

— Ты сегодня видел Цуцуми, да? Это проблема.

Моя кожа покрылась мурашками от ужаса.

Она знала, что мы встретились с Цуцуми в том отеле? Она наблюдала? Откуда? Или Цуцуми ей рассказал?

Я прислушивался изо всех сил и пытался различить звуки того места, где она была.

Звук двигателя машины.

Тихий гудок клаксона.

Мелодия «Jingle Bells», играющая…

— Не лезь в мои дела. И не втягивай Нанасэ.

— Если бы ты вернулась, мы с Котобуки не искали бы тебя. Где ты?!

— Я внутри рождественской ёлки. Это мой дом.

«Jingle Bells» перешла в припев. Голоса пели ярко, радостно о рождественском веселье.

— …Я видел твою анкету на том сайте.

— Там ничего особенного.

— Даже часть о том, что Иноуэ Миу — твой любимый автор?

— Это правда.

— Котобуки не говорила мне, что ты фанатка Иноуэ Миу.

— Потому что Нанасэ, похоже, почему-то её ненавидит. Я обожаю её. Иноуэ Миу… Я читала её столько раз, что почти выучила наизусть… Но это больше не имеет значения, — холодно сказала Мито.

— Котобуки волнуется за тебя. Она ждёт, когда ты вернёшься домой. Ты же обещала ей, правда? Ты обещала провести Рождество с ней.

Её красивый голос, чистый как вода, был окрашен оттенком грусти.

— Да. Я обещала… Нанасэ… и моему парню. Что проведу канун Рождества с ним, а Рождество с ней.

— Тогда не только Котобуки ждёт тебя. Он тоже должен ждать.

— Нет!

Её голос зазвучал резче, чем когда-либо, и в нём прорвались эмоции. Звук проезжающей машины заглушил рождественские песни.

— Кристина с ангелом. Она больше никогда не увидит Рауля. Она уже сняла своё кольцо.

Не понимая, что означают эти слова, я закричал на неё, желая только вернуть её.

— Твой ангел — это и есть Призрак! Ты не можешь оставаться с таким парнем!

То, что я услышал дальше, было ледяным голосом, как лёд, вонзившийся в грудь.

— Ты такой же, как Рауль. Ты боишься того, чего не понимаешь, и пытаешься это спрятать. Что вообще может сделать этот идиот Рауль? Кристина умерла, слушая гимн.

— Я не понял ни единого слова из того, что ты сказала.

— Больше не о чем говорить. Просто не втягивай Нанасэ. Она — единственное, за чем тебе нужно следить, Иноуэ.

— Подожди! Не вешай трубку!

Раздался щелчок, и мой голос оборвался. Тепло быстро уходило из моего тела, и, дрожа от холода, ползущего по ногам, я снова и снова прокручивал в голове слова Мито.

«Кристина умерла, слушая гимн».

Мито была Кристиной? Что значит, что она умерла, слушая гимн?!

***

Это катастрофа! Рауль не успел.

Ангел отрезал мне руку! Я была упряма и не отпускала кольцо. Я цеплялась за него, и ангел вспыхнул яростью, как иссиня-чёрное пламя, и отпилил мою левую руку, а потом отрезал каждый палец.

Тёплая кровь капала с запястья, как вода, окрашивая землю, и тошнотворный, ужасный запах наполнил всё вокруг. Потом ангел подобрал окровавленное кольцо и своим холодным языком слизал кровь, прилипшую к нему.

Это был ритуал, чтобы связать ангела и меня неразрывно.

Я никогда не смогу вернуться, ни к Нанасэ, ни к моему парню. Увлечённая в тени этой ночи, заключённая, я стала призраком, которому не позволено показывать лицо и ходить при солнечном свете. Ангел уничтожил меня! Он соблазнил меня чистым голосом, говорил добрые слова, гладил мои волосы, чтобы я потеряла бдительность, чтобы доверяла ему, чтобы обмануть меня! Он осквернил моё тело, мой голос, моё сердце; переделал меня в страшное чудовище; сделал своей спутницей!

Ангел был изуродованным призраком в маске!

Как я могла поверить в это страшное чудовище с этим осквернённым именем? Зачем я открыла ему сердце, ходила к нему каждую ночь, смешивала наши голоса под луной и пела?

Это была ловушка!

Призрак разрезал мне запястье и украл драгоценное кольцо, которое было доказательством моей любви к моему парню. И он отделил меня от моей нормальной жизни.

Если бы я не встретила Призрака, я, может быть, смогла бы вернуться в то тёплое, нежное место, где были Нанасэ и мой парень.

Я, может быть, смогла бы начать заново, как обычная девушка.

Что я получила взамен моего ложного благополучия — только страшное разрушение, холодную маску и тёмный замок, похожий на мавзолей, который создал Призрак.

Кристина умерла!

Кристина умерла!

Кристина умерла!

Последний гимн растаял, как роса, в тенях. В своём отчаянии я услышала, как моё сердце остановилось.

Здесь теперь не осталось ничего, кроме Призрака, который жалко ползает в траве и с блестящими глазами несёт месть людям дневного мира.

Как грустно было бы Нанасэ, если бы она узнала об этом? Как сильно это ранило бы её? Когда я смотрю на свой телефон, у меня сообщение от Нанасэ и голосовое. Она, наверное, ждёт ответа и волнуется.

Я должна отправить Нанасэ сообщение. Она единственная, кого я хочу защитить. Мне нужно, чтобы Нанасэ улыбалась.

Но что это?! Скелет Кристины в глубине земли, а я превратилась в испорченного призрака…

***

В начале недели, в понедельник на перемене, я зашёл в учительскую и узнал, что Мария-сэнсэй уволился из школы. Я остался с открытым ртом.

— Не может быть! Но второй семестр ещё не закончился! Почему?!

Учитель, который рассказал мне об этом, нахмурился и ответил:

— Я слышал, что в его семье произошла трагедия, но толком не знаю, — и напомнил мне пока не говорить другим ученикам.

Свинцовая тревога опустилась на дно моего сердца.

Пока я обдумывал то, что Мито сказала мне по телефону в выходные, я вспомнил о музыканте, который перерезал себе вены, слушая гимны, о котором рассказывал Мария-сэнсэй.

Я начал думать, может ли быть связь с тем, что Мито сказала, что Кристина умерла, слушая гимн, и хотел спросить Марию-сэнсэя подробнее, но теперь он ушёл из школы!

Не в силах принять эту новость, я пошёл в класс Маки на обед. Но Маки тоже не было всё утро.

Что теперь…?

Растерянный, я пошёл к музыкальному кабинету. Потому что это было чуть ли не единственное место, которое я мог придумать, связанное с Марией-сэнсэем.

Мария-сэнсэй тоже исчез, не только Мито. В последний раз, когда мы разговаривали, Мария-сэнсэй поднял бумажный стаканчик с остывшим масала и сказал со слабой улыбкой:

«Знаешь, Иноуэ, успех для артиста — вещь мимолётная. Лично я выбираю эту чашку масала».

Я не мог поверить, что Мария-сэнсэй, который больше всего любил покой повседневной жизни, так легко всё бросит. Не Мария-сэнсэй, который сказал мне, что он здесь, чтобы мочь любить себя…

За то короткое время, что мы с Котобуки и Марией-сэнсэем провели вместе, он дал мне важные советы.

И когда я сказал ему, что собираюсь помочь ей, он улыбнулся и сказал: «Я буду здесь». Но теперь он вдруг исчез, не сказав нам ни слова. Это был огромный шок. Я чувствовал, будто в груди разверзлась гигантская пропасть.

Я подошёл к двери музыкального кабинета и уже собирался положить руку на дверную ручку, когда вдруг остановился и прислушался.

Я услышал тихий голос внутри.

Заглянув в щель двери, я увидел девушку в школьной форме, свернувшуюся на полу и плачущую.

Перед ней я увидел мелко порванные кусочки красной бумаги, разбросанные вокруг. Я ахнул и распахнул дверь.

Она вздрогнула от неожиданности и подняла на меня глаза, мокрые от слёз, миниатюрная девушка с детскими чертами лица.

Я где-то её видел.

Конечно! Это была та девушка, которая целовалась здесь с Марией-сэнсэем!

— Ты тоже слышала, что Мария-сэнсэй уволился? — спросил я.

Девушка кивнула, и слёзы снова потекли по её лицу.

Я подошёл, встал перед ней и успокаивал её, говоря: «Не волнуйся», ожидая, пока она успокоится.

Её звали Сугино, и она была первогодкой. Она не встречалась с Марией-сэнсэем; скорее, это была безответная любовь.

Пока я слушал её историю, мой взгляд случайно упал на красную бумагу, разбросанную повсюду. Как я и подозревал, это был конверт.

Красный конверт с билетом на спектакль пришёл от имени «Камелия»…

Я вспомнил рассказ Цуцуми и почувствовал озноб.

— Это ты порвала? Почему?

— Хлюп… Потому что с тех пор, как пришло это письмо, Мар-мар вёл себя странно… Он вдруг начал разбирать какие-то файлы, и хотя я предложила помочь, он сказал, что не надо. Он всегда обращался со мной как с ребёнком, а не как с равной, но потом вдруг пригласил меня в отель… Но даже тогда он просто ушёл, ничего не сделав.

Она сказала, что Мария-сэнсэй вёл себя странно даже после того, как они зашли в отель. Он осторожно ходил по комнате, будто искал что-то, а потом, когда Сугино приняла душ и вернулась, он с мрачным выражением, которого она никогда раньше не видела, смотрел на прикроватный столик и шептал.

— Что он говорил?

— Я… я не очень хорошо слышала, но… «Я опоздал» и «Ангел забрал её…»

Ангел!

— Потом он просто вышел из комнаты.

Поцелуй, который я видел в музыкальном кабинете, случился на следующий день. По-видимому, это было его извинение перед Сугино, которая была возмущена тем, что её бросили в отеле.

Просто слушая, как вёл себя Мария-сэнсэй, это звучало неестественно. А потом он сказал «ангел».

— Мар-мар всегда выглядел очень грустным, когда смотрел на конверт, и я начала думать, что внутри… Я стащила его из стола Мар-мара. Но там был только билет на оперу — без письма.

После этого, тихо сказала она, она не смогла найти подходящий момент, чтобы вернуть его, и всё это время хранила конверт у себя.

— Ты видела, кто прислал?

— Да. Там было написано «Камелия».

Шок пронзил мой череп.

Это было идентично конверту, который получил Цуцуми. Что это значило?! Мария-сэнсэй знал Камелию?! Он был замешан в исчезновении Мито?!

Тревога грозила сбить меня с ног, и моё дыхание стало тяжёлым. Но Мария-сэнсэй сказал, что не был так близок с Мито…

Сугино продолжала плакать, но мне удалось её успокоить, и я вернулся в класс как раз перед концом обеда.

Я чуть не столкнулся с Котобуки в дверях.

Мы оба удивились и отступили.

— П-прости!

— Н-ничего страшного.

Котобуки закусила губу и робко посмотрела на меня. Казалось, она хотела что-то сказать.

Я смотрел на неё, борясь с собой, сказать ли ей, что мне звонила Мито, или про Марию-сэнсэя.

В тот момент пронзительный звонок раздался из юбки Котобуки.

Котобуки побледнела и достала телефон из кармана, отвернулась спиной ко мне и поспешно ушла.

Кто мог ей звонить? О чём это было?

Я горел желанием побежать за ней и спросить. Но учительница уже входила, и я вернулся на своё место.

Котобуки смотрела на свой телефон, спрятанный под партой, с напряжённым выражением лица.

Когда уроки закончились, Мори и остальные окружили Котобуки, и они ушли вместе. Они, кажется, собирались в блинную. Подруги Котобуки, наверное, волновались за неё, потому что она была такой подавленной.

Акутагава ушёл на тренировку команды, и я вышел из класса, чувствуя беспокойство.

Я чувствовал, как нормальность, которая нас окружала, трескается и грозит развалиться, так сильно, что давила на грудь, и я не знал, как на это реагировать.

Зачем Мария-сэнсэй пригласил Сугино в отель? Зачем он так себя вёл?

У меня не осталось зацепок, кроме Оми. Он, по-видимому, ненавидел Марию-сэнсэя и предупреждал меня не приближаться к нему. Может, он знает об этом учителе то, чего не знаем мы с Котобуки. И об ангеле, и о Мито…

Я боялся говорить с ним даже сейчас и не знал, даст ли он полный ответ, даже если я спрошу, но мне не оставалось ничего, кроме как броситься в это. Я просто пойду в библиотеку, и если его там не будет, спрошу у кого-нибудь из персонала, где его класс…

Как раз тогда, в коридоре, ведущем к библиотеке, я увидел парня в очках, стоящего у окна, и сжался.

Оми…

В тот миг, когда я почувствовал, как его ледяной взгляд повернулся ко мне, мне показалось, что когти вонзились в моё сердце, и я вздрогнул.

Оми пробормотал низким, угрожающим голосом:

— Хватит рыскать. Ты пострадаешь. И не только ты. Нанасэ Котобуки тоже.

Как только я это услышал, жар вспыхнул у меня на висках.

— Что ты собираешься сделать с Котобуки?! Ты же не присылаешь ей странные сообщения, да?

Он тонко улыбнулся.

— А если и так?

Что-то лопнуло у меня в голове, и я схватил его.

Это было действие, которое я никогда не мог представить себя способным совершить, но дело было не только в том, что я помнил, как побледнело лицо Котобуки, когда она смотрела на сообщение; я, наверное, ещё и отгонял свой ужас, который был дрожью, которую я чувствовал в самой глубине.

Я сжал его воротник обеими руками и тряс его, крича:

— Что ты сделал с Котобуки?! Что ты знаешь?!

Оми цыкнул языком, и стычка превратилась в потасовку.

Как раз тогда из-под его воротника выпала серебряная цепочка.

На конце её я увидел тонкое серебряное кольцо, и дрожь пробежала по моему позвоночнику.

«Она уже сняла своё кольцо».

Кольцо, блестевшее на его груди, было аксессуаром, который любой мог купить в магазине. Не было ничего странного в том, что старшеклассник носит украшения в наши дни.

Но не такое…

Оми схватил кольцо, выпавшее из-под одежды, одной рукой и уставился на меня блестящими глазами.

— Хватит ныть. Всё равно ничего не сможешь сделать. Ты такой же, как тот идиот Рауль.

Потом, когда я стоял, окаменев и раскрыв рот, он сказал холодным голосом, полным ненависти:

— Не так ли, Миу?

Шок пронзил моё сердце, и мне показалось, что знакомые виды вокруг меня искажаются в тот момент.

Смятение и ужас накатили на меня, как чёрные волны, будто меня заперли в другом измерении, которым управляет кто-то другой.

Откуда он знал о Миу?!

И откуда он знал, что я — Иноуэ Миу?!

Не может быть. Но он сказал это только что!

Это проклятое имя, которое я скрывал, имя Иноуэ Миу!

Он сказал его мне!

Парень, который стоял передо мной, казался опасным, загадочным существом, и озноб пробежал по моему телу. Мои ноги дрожали.

В моём смятении и страхе он нанёс мне последний удар холодным взглядом.

— Ты никогда не держал в руках ничего тяжелее ручки, правда, Миу?

Я сделал шатающийся шаг назад, потом повернулся спиной и побежал.

«Хватит рыскать. Ты пострадаешь».

«И не только ты. Нанасэ Котобуки тоже».

«Не так ли, Миу?»

Его слова… его голос… эхом звучали у меня в голове.

Миу, Миу, Миу, Миу, Миу…

Быстрее, быстрее — мне нужно было туда, где его голос не достанет меня.

Меня укусил ангел с оскаленными клыками!

Даже когда я добрался домой и закрыл дверь своей комнаты, я не мог справиться с шоком.

Мой разум был в хаосе, и я не мог его упорядочить.

Почему Оми сказал мне это? Я даже друзьям в средней школе не говорил, что я Иноуэ Миу. Я был уверен, что единственные, кто знал истинную личность Иноуэ Миу, — это моя семья, мой издатель и Миу.

Даже сейчас мне казалось, что я слышу его голос. Я надел наушники в оцепенении, включил музыку и прибавил громкость. Я лёг в кровать так, обхватив голову руками и закрыв глаза.

Что он такое? Кольцо принадлежало Мито?

Мито была с ним? Что насчёт Марии-сэнсэй? Котобуки?

Я отчаянно думал о другом, пытаясь забыть имя Миу; о том, что произошло; о «Призраке Оперы», который я читал по ночам — но мои мысли снова и снова возвращались в одно и то же место и проигрывали одну и ту же сцену.

Рауль и Перс были жестоко загнаны в угол Призраком, который сбросил свою ангельскую маску.

Призрак выставлял свою силу перед Кристиной и обнажал своё безумное влечение к ней, заставляя её любить его.

«Я создал маску, которая делает меня похожим на кого угодно. На улице никто даже не обернётся. Ты будешь самой счастливой из женщин. И мы будем петь, только вдвоём, пока не упадём в обморок от восторга!»

«Ты плачешь! Ты боишься меня!»

«Я совсем не злой! Полюби меня, и ты увидишь!»

«Если бы ты любила меня, я был бы кроток, как агнец!»

«Ты не любишь меня! Ты не любишь меня! Ты не любишь меня!»

Зная, что сердце Кристины не принадлежит ему, ярость Призрака обратилась на Рауля, его соперника за её любовь. Кристина пытается защитить Рауля. Но внутри обширного подземного лабиринта, который построил Призрак, Рауль в его власти, и он преследует его. Призрак был так ужасно силён и подавляющ, что сопротивляться было бесполезно.

«Всё равно ничего не сможешь сделать. Ты такой же, как тот идиот Рауль».

Холодный голос, полный презрения, проникал в мой разум, сопровождаемый хихиканьем молодой девушки.

«Я освобожу тебя от его власти, Кристина, клянусь! И ты больше не будешь думать о нём».

Он никогда не смог бы победить Призрака одной только честностью и страстью.

И кроме того, хотела ли Кристина быть спасённой? Если Кристина на самом деле выбрала царить в том подземном царстве с Призраком, то Рауль был бессилен.

Я стал Раулем, не заметив этого.

Хихикающий голос преследовал меня, пока я бегал в темноте под землёй.

«Не приходи за мной. Уходи! Не заставляй меня слушать этот голос!»

Впереди появился слабый свет. Я должен был добраться до него!

Но когда я добрался до цели, обезумевший, Призрак стоял там, его тело было скрыто длинным чёрным плащом, а лицо закрыто белой маской.

Вдруг смех прекратился.

В ледяной тишине, которая окутывала темноту, перед моим ужасом, Призрак медленно снял маску.

За ней появилась девушка, которую я очень хорошо знал.

Миу!

Кричащая какофония прокатилась по комнате, и тени раскололись и упали.

— Так это ты была Призраком! — закричал я голосом, который, казалось, был вырван из моего тела.

Миу указала на меня, и её холодные глаза объявили:

— Нет, Призрак был ты, Коноха.

Я проснулся от вибрации телефона у моей щеки.

Всё моё тело было пропитано потом, и чёлка прилипла ко лбу. Я ответил, не проверяя, кто звонит, и торопливый голос ожил у меня в ухе.

— Иноуэ! Дважды попало на автоответчик!

— Мори…? Прости, я не слышал. Я спал. Что случилось?

Мори закричала быстрым голосом:

— Нанасэ исчезла! Её мама позвонила мне. Она сказала, что Нанасэ ушла из дома без слова, и когда она звонила ей на мобильный, Нанасэ не брала!

***

Ох, я надеюсь, Рауль не придёт!

Если он придёт, Призрак убьёт его!

Пожалуйста, не трогай Рауля. Не причиняй ему боль.

Рауль не такой, как мы. Он добрый, невинный человек, который принадлежит солнцу. Он милый, и хороший, и смеётся, чтобы скрыть свою грусть — меланхоличный, дорогой человек, о котором я забочусь, важный человек. Я люблю его!

Я знаю, что невозможно, чтобы мы с ним были вместе всю жизнь, как вырастить синюю розу.

Синяя роза — это ложная роза — белая роза, которую покрасили, — и настоящие синие розы не выглядят чисто синими.

Синие розы означают «что-то невозможное», и наша любовь — как выдуманная синяя роза. Но даже если это иллюзия, я люблю Рауля.

Пожалуйста, не приходи. Не приходи, Рауль. Я не хочу видеть тебя в ловушке, которую Призрак приготовил для тебя, утянутым в темноту и окрашенным кровью.

Не приходи. Не приходи, Рауль.

Не приходи!!!

У меня есть сообщения и голосовые от Нанасэ. Рождественская песня, которая стоит у меня на рингтоне, проигрывалась много раз.

Нанасэ была совершенно растеряна и плакала. Она сказала, что скучает по мне. Она попросила меня вернуться. Сказала, что не знает, что делать, что сделает что угодно, но ей нужна я, поэтому, пожалуйста, вернись. Вернись, вернись, вернись.

Из всех людей в мире Нанасэ — единственная, кого я не хотела ранить. Я хотела, чтобы она улыбалась от радости. Я осквернена, и моя любовь осквернена. Моя мечта осквернена. Моё имя осквернено.

Но когда я думаю о Нанасэ, мне кажется, что моё сердце очищается. Всё, на что я надеюсь сейчас, — это счастье Нанасэ.

Но Нанасэ плачет, и я не могу утешить её. Моя дорогая, дорогая Нанасэ плачет, и я не могу обнять её. Я не могу даже коснуться её или поговорить с ней. А она плачет. Ей так страшно, так ужасно, так больно, так одиноко — и она плачет.

Моё сердце разрывается на части.