То была моя первая любовь

Перевод и редактура: ssuyn

Тяжело дыша, я шёл по ночной улице, освещённой яркой луной, не видя ничего перед собой.

Помимо двух сообщений от Мори, у меня было голосовое и от Котобуки.

Слабым голосом, словно прося о помощи, она сказала:

«Иноуэ! Бабушка Юки позвонила мне. Она получила письмо, которое я ей послала… Машина семьи Юки больше месяца назад упала в озеро, и вся семья была в ней. Её папа, её мама и её младший брат — все погибли… Нашли записку, и это было самоубийство… Иноуэ… Иноуэ, что мне делать…?»

Почему я не мог взять трубку в такой критический момент?

Мысль о том, как Котобуки, должно быть, чувствовала себя, узнав, что случилось с семьёй Мито, не давала мне простить себя.

Мори сказала, что Котобуки не пошла ни к кому из школьных подруг.

В таком случае, она могла быть там.

Было уже за полночь, когда я наконец добрался до дома Мито.

Свет в соседних домах почти везде погас, здание, превратившееся в руины, казалось ещё более жутким, чем когда мы приходили сюда раньше.

Я прошёл через калитку, которая скрипнула, качнувшись на петлях, и, осторожно глядя под ноги, подошёл к входной двери.

Когда я подошёл, я заметил, что из окна, выходящего во двор, пробивается слабый свет.

Я обошёл дом с той стороны и, заглянув через разбитое стекло, увидел Котобуки в пальто. Она забилась в угол комнаты, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в колени.

Вокруг неё, будто на именинном торте, были расставлены свечи в форме звёзд, ангелов и рождественских ёлок, слабо мерцающие в тёмной комнате.

Я тихо постучал по окну, чтобы не напугать её.

— Котобуки?

Она вяло подняла голову.

Я увидел, как она пробормотала «Иноуэ…», нахмурив брови, и её глаза были полны слёз. Я почувствовал лёгкое облегчение.

— Хорошо, что я тебя нашёл. Как ты сюда забралась?

— Через окно… Я просунула руку в дыру в стекле и открыла замок…

— Ох. Твоя мама волнуется, потому что ты исчезла, не сказав ни слова. Мори и остальные тоже.

Котобуки выглядела грустной и робко опустила глаза, но обхватила колени ещё крепче и не сделала попытки встать. Может, она всё ещё не могла справиться со своими эмоциями. Это было естественно после таких новостей…

Я открыл окно и залез внутрь, не снимая обуви. Котобуки нерешительно подняла на меня глаза.

— Я сяду рядом с тобой.

Она ничего не сказала, и, не дожидаясь ответа, я сел на покрытый пылью деревянный пол.

Лицо Котобуки снова немного поникло, и она свернулась, положив лицо на колени.

Комната была совершенно пустой — никакой мебели, и было зябко, и пахло гарью и плесенью.

Крошечные огоньки, горящие вокруг нас, мерцали тонкими полосками оранжевого света.

— Откуда эти свечи?

— Я хотела подарить их Юке… на Рождество… Я собирала их, по одной-две за раз. Юка обожала рождественские ёлки и огоньки…

Моё сердце сжалось от хрупкости её голоса.

Канун Рождества с парнем, Рождество с Нанасэ. Это должно было быть обещание, которое она могла сдержать…

— Знаешь, Юка всегда говорила… как она хотела бы жить внутри рождественской ёлки. Что там, наверное, всё сверкает и блестит… что там, наверное, каждый день как праздник…

Её голос сорвался, и Котобуки снова уткнулась лицом в колени.

Моё сердце сжалось сильнее, чем когда-либо.

Когда я спросил Мито, где она, во время того звонка, я вспомнил, что она ответила напевным голосом:

«Я внутри рождественской ёлки. Это мой дом».

Сверкающий, сказочный мир, непохожий на повседневность.

Неужели Мито мечтала о таком фантастическом месте?

Неужели она хотела туда попасть?

Плечи Котобуки задрожали, и она всхлипнула.

— Семья Юки… Не могу поверить, что они… Интересно, Юка знала об этом…? Ей больше некуда идти… Это ужасно. Мне так её жалко. Может, она исчезла потому, что поняла, что осталась совсем одна.

Это могло быть правдой, подумал я, и сердце заныло.

Мито, которая на поверхности притворялась весёлой, которая чистым сердцем шла к мечте стать профессиональной оперной певицей, зарабатывая на учёбу как эскортница, — возможно, смерть семьи полностью выбила её из обычной жизни.

Потеряв место, которое можно назвать домом, и отчаявшись, Мито не осталось ничего, кроме иллюзорного царства, которое создал Призрак. У неё не было выбора, кроме как жить там.

И, может быть, поэтому она угрожала Цуцуми и получила главную роль. Её мечта стать дивой, возможно, была единственным, что держало Мито на плаву.

Цуцуми тоже говорил об этом. Что Мито вдруг начинала плакать без причины или смотрела пустыми глазами, и что она была полностью разрушена… Наверное, она не могла сохранить рассудок, когда такие ужасные вещи продолжали происходить одно за другим.

Котобуки уткнулась лицом в колени и продолжала плакать.

— …Всхлип… Интересно, где Юка… Интересно, о чём она думает.

Котобуки больше не могла быть сильной; она могла только свернуться в маленький комочек и плакать. Конечно, мне было её жалко и я хотел как-то её утешить, но не мог придумать, как. Горло сжалось, и грудь будто разрывалась.

— Хк… Юка такая красивая, и… она весёлая, и у неё были потрясающие мечты, и она так усердно работала, чтобы они сбылись, и я всегда хвасталась ею. Я так радовалась, думая, что Юка скоро станет знаменитой певицей. Н-но…

Котобуки признавалась, словно виня себя, и её голос дрожал.

— На самом деле, мне было немного тревожно. Мне казалось, что Юка начинает отдаляться… П-поэтому я ненавидела, когда она говорила о своём Ангеле Музыки… Юка звучала так счастливо, когда говорила об ангеле, и так воодушевлялась, и мне казалось, что она забыла обо мне. Я… хк… Я всё время ревновала к ангелу и говорила о нём гадости, так что — может, поэтому Юка ничего не сказала, когда ушла к нему.

Пока Котобуки всхлипывала, я будто смотрел на себя прежнего.

Мои мысли медленно унеслись в прошлое, в тусклую темноту.

Я чувствовал то же, что чувствовала Котобуки.

Мысль о том, что человек, которого ты любишь, отдаляется.

«Я стану писательницей. Мои книги будут читать тысячи людей».

«Если кто и может стать писательницей, так это ты, Миу. Я за тебя».

Когда она расправляла крылья навстречу мечтам, Миу сияла, и я любил её, и гордо верил, что она может подняться выше всех.

Но в то же время моё сердце грозило рухнуть под тяжестью тревоги — что я буду делать, если Миу станет настоящей писательницей и уйдёт туда, куда я не смогу за ней последовать.

Тем, что вернуло меня из болота сожалений, был звук слабого всхлипывания.

Рядом со мной Котобуки сдерживала голос, скуля, как щенок.

Было не время думать о том, что случилось давным-давно. Мне нужно было отвести Котобуки домой.

Она простудится, если останется в таком месте слишком долго. Но что я мог…

— Котобуки?

Скулящие всхлипы продолжались. Её лицо по-прежнему было прижато к коленям.

— У тебя на коленке червяк.

— А-а!!

Котобуки мило взвизгнула и подскочила, и в тот же миг её ноги поскользнулись, и она грохнулась на пол.

— Ай! Прости!

Когда её зад ударился об пол, Котобуки сердито посмотрела на меня сквозь слёзы.

— Гр-р-р.

Ой-ой. Она разозлилась.

Пока неловкость наполняла комнату, мимо Котобуки пробежало чёрное существо, вызывающее ощущение чего-то неприятно ползучего.

— Ох… таракан.

— А-а-а-а!!

Котобуки закричала ещё громче, чем раньше, и вцепилась в меня.

Запах пота и шампуня защекотал нос, и её тонкие руки крепко обвили мои плечи.

Котобуки уткнулась маленьким лицом мне в грудь и задрожала.

— Ты тоже не любишь тараканов, да?

— Е-есть кто-то, кто их любит…?!

— Ну, эм…

Я не знал, что сказать.

— Котобуки.

— А!! Что?!

Она ещё сильнее прижалась лицом к моей груди в ужасе.

Что теперь? Но, наверное, мне стоит ей сказать.

— Я вижу твоё бельё.

Котобуки резко вскинула лицо и оглянулась через плечо.

Она увидела, что юбка задралась выше бёдер, а торчащий зад в полосатом белье — полностью на виду. Она издала беззвучный визг и оттолкнула меня обеими руками.

Она разгладила юбку вниз, выглядя так, будто была на грани слёз; потом побежала в противоположный угол комнаты, повернулась ко мне спиной, обхватила голову руками и свернулась в комочек.

— Г-господи. Я тебя ненавижу. Ты придурок!

— Я… прости.

Наверное, мне стоило по-тихому всё поправить. Но я подумал, что если она поймает меня, я буду выглядеть как извращенец…

В любом случае, я успел увидеть. Белые и розовые полоски…

Ох…

Из ниоткуда, в мерцании свечей, передо мной всплыла сцена.

Тот день, когда зимний ветер дул так сильно.

Листья гинкго, кружащиеся по тротуару. Когда я бежал, запыхавшись…

Неужели это…?

Я пробормотал лишь одно слово, почти беззвучно:

— Школьная эмблема… неужели это…

Да — золотые листья, падающие вниз, знакомая дорожка, ведущая к библиотеке…

— Эм, ты порвала юбку?

Котобуки, которая хныкала, сгорбившись, повернула ко мне ярко-красное лицо. Она поджала губы, сердито посмотрела на меня злыми, полными слёз глазами и сказала:

— Т-ты идиот.

Она горестно застонала, потом снова повернулась к стене и свернулась в комочек.

— Почему… увидев моё бельё, ты вспомнил? Ты отвратительный!

Значит, я был прав.

Та девушка была Котобуки.

Зима моего второго года в средней школе.

В коротком пальто поверх формы, та девушка прошла мимо меня, выглядя так, будто на что-то злилась.

В тот день занятия в школе затянулись, и я спешил, потому что опаздывал на встречу.

Миу ждала меня в библиотеке. Мне нужно было торопиться.

Но мой взгляд зацепился за то, что на юбке девушки был глубокий вертикальный разрыв, и я мог видеть её розово-белое полосатое бельё. Каждый раз, когда она смело ставила ногу, полоски мелькали из-под её серой плиссированной юбки.

Стоит ли мне ей сказать?

Но она, наверное, смутится, если парень скажет ей…

Пока я боролся с собой, девушка, похоже, сама заметила. Она опустила руку на зад и провела ею вверх-вниз. Потом отошла к углу дорожки, выглядя потрясённой.

Она повернула юбку, потом попробовала защипнуть разрыв, растянуть его и скрепить вместе, всё это время выглядя совершенно озадаченной.

Я вспомнил, как однажды у Миу обтрепался подол юбки, и она приколола его булавкой как быстрое решение, поэтому я снял эмблему со своей формы и подошёл к девушке, протягивая её ей.

— Эм, может, тебе и не нужна моя помощь, но… ты можешь заколоть разрыв этим. Всё нормально. Немного продержится.

Я не помнил лица девушки. Учитывая ситуацию, я подумал, что это будет неловко, если я буду смотреть на неё слишком пристально, и мне самому было стыдно, поэтому я, наверное, не мог смотреть ей прямо в глаза.

Девушка тоже выглядела так, будто спешила, и, кажется, ворчала «а?» и «угх», потупив взгляд.

Я положил свою синюю эмблему в форме кленового листа ей в ладонь, сказал «до встречи» и побежал прочь.

— Ты не запомнил эмблему… и-из всего на свете… ты вспомнил… из-за… моих трусиков…

Котобуки упрямо повернулась ко мне спиной.

Я не чувствовал, что сейчас подходящий момент объяснять свою сторону истории. Казалось, она готова была ворчать до конца ночи.

Что теперь?

Поразмыслив, я открыл свой телефон и набрал номер Котобуки.

Из кармана пальто Котобуки зазвучала милая любовная песенка какой-то поп-звезды.

Котобуки перестала жаловаться и сглотнула.

Потом она достала телефон и приложила его к уху.

Я слышал сухое, нерешительное дыхание Котобуки в трубке.

— Алло? Это Иноуэ. Я хотел бы поговорить с Нанасэ Котобуки. Она не занята?

Я услышал, как она снова сглотнула, и её нерешительный ответ.

— …Ч-что такое?

— Во-первых, прости. Ты давала мне подсказки и всё такое, а я так и не понял. Дело не в том, что я тебя не помнил. Я просто не смотрел тебе в лицо слишком пристально в тот день, потому что мне было неловко.

— Д-да ладно… это неважно. Я так и подумала…

— Но что ты имела в виду, когда сказала, что приходила ко мне каждый день после того случая? Мы ведь встретились только один раз, так?

Напряжение прошло по спине Котобуки. Заикающийся голос раздался в трубке, прерываемый нерешительным дыханием.

— Ты… убежал, даже не сказав своего имени. Я видела, как ты зашёл в библиотеку, поэтому я… хотела… поблагодарить тебя… И после того как я заколола юбку, я пошла в библиотеку… И… и ты разговаривал с девушкой с хвостиком, и вы выглядели так, будто вам так весело…

Воспоминания всплыли о тех днях, когда я проводил время после школы с Миу в библиотеках.

Это было моей ежедневной рутиной — делать там домашнее задание.

Котобуки продолжала свой рассказ, и её голос срывался.

— Вы сидели рядом за столом и выглядели так непринуждённо, поэтому… я не хотела вам мешать и не могла ничего сказать. Но как только я пришла домой, я пожалела, что не поблагодарила тебя. На следующий день я пошла в библиотеку. Я не была уверена, что ты там будешь, но… подумала, что стоит попробовать. Когда я пришла, ты снова сидел за столом рядом с той девушкой и так счастливо смеялся, поэтому… Каждый раз после того ты был с ней, всегда веселился, не видя никого, кроме неё, и я не могла найти подходящий момент…

Удивлённый, я спросил:

— Ты приходила в библиотеку каждый день? Чтобы поблагодарить меня?

— Я была глупой. Это как будто я за тобой следила, — выпалила Котобуки, звуча раздражённой на себя. Потом её голос вдруг снова стал слабым. — И… прости! Я не пыталась подслушивать, но… я слышала, о чём вы говорили. Так я узнала твоё имя и услышала, как ты называл её Миу…

Я ахнул.

— Так ты думала, что Миу — это Иноуэ Миу?

Котобуки вздрогнула.

Не отнимая телефон от уха, она медленно повернулась ко мне. Она посмотрела на меня снизу вверх уязвимым взглядом, как ребёнок, который ждёт, что его сейчас отругают.

— Но она же всё время что-то писала на вырванных из тетради листках и заставляла тебя читать. И я случайно услышала, как она сказала, что собирается подать заявку на следующий конкурс начинающих авторов «Летний бриз»… Ты сказал ей, что она может стать самым молодым обладателем гран-при за всю историю. И когда в новостях начали говорить, что приз выиграла четырнадцатилетняя школьница, у меня, кажется, остановилось сердце. Она победила. А после этого вы оба вдруг перестали ходить в библиотеку. Я подумала, что это, наверное, из-за этого…

Её слова всколыхнули давно ушедшие дни, и моё сердце сжалось от тоски.

Миу, рисующая механическим карандашом узоры на тыльной стороне моей руки и игриво мне подмигивающая; её подпрыгивающий хвостик, её свежий мыльный аромат.

Дни чистого, светлого счастья.

«Коноха, я тебе нравлюсь? Посмотри мне в глаза и скажи. Я тебе нравлюсь? Мм? Я тебя люблю. Насколько сильно я тебе нравлюсь, Коноха?»

Миу всегда веселилась и дразнила меня. «Ты для меня особенный, Коноха. Поэтому я расскажу о своей мечте только тебе, никому больше». Она мягко касалась губами моего уха и шептала мне это.

В такие моменты мне казалось, что мой мозг закипит, сердце разорвётся, а тело растает.

«Я думаю подать заявку на конкурс начинающих авторов «Летний бриз». Если я выиграю гран-при, мою историю издадут книгой. Самому молодому победителю было всего семнадцать лет. Я хочу победить ещё раньше».

«Если кто и может выиграть гран-при и стать самым молодым победителем, так это ты, Миу. Жду не дождусь, когда твою историю напечатают. Первый автограф достанется мне. Честное слово».

Миу хихикнула и сказала, что я забегаю вперёд.

Котобуки тогда была там, с нами.

Она всё это время наблюдала за нами с Миу. За нашими невинными, счастливыми часами…

В горле поднялась острая боль.

Конечно, Котобуки всё поняла неправильно.

Миу написала роман первой. Всё это время я лишь читал рукописи Миу, а затем, подражая ей, начал писать что-то похожее на роман и скрывал это от неё.

У меня не было ни малейшего желания становиться четырнадцатилетним вундеркиндом от литературы, и я никогда не представлял, что нашу счастливую жизнь можно так легко разрушить.

Мне было больно от того, что Котобуки, знавшая меня в то время, смотрит на меня таким уязвимым взглядом, поэтому я хрипло сказал:

— Ты ошиблась. Миу не была Иноуэ Миу. Иноуэ Миу — это не она…

Котобуки продолжала прижимать телефон к уху и смотрела на меня, словно ждала следующих слов.

— Миу… Иноуэ Миу была…

Слова застряли в горле, дыхание стало ещё более тяжёлым. Рука, сжимающая телефон, похолодела.

Котобуки тихим голосом, почти как вздох, спросила:

— Если она не Иноуэ Миу… тогда что она сейчас делает?

В то же мгновение меня накрыл приступ боли, словно сжимающей моё сердце в тисках, и мрачное, чёрное как ночь видение.

Крыша в начале лета. Развевающаяся юбка и хвостик. Миу, оборачивающаяся с грустным лицом, чтобы улыбнуться мне. Её последние слова.

«Тебе никогда не понять, Коноха».

Миу падает назад. Я кричу.

Мир разлетается на части, как рассыпавшийся пазл.

Тяжёлые, прочные врата памяти со скрипом отворились, и жестоко зазвучал голос, полный злобы.

«Не то чтобы такие, как ты, не замечают. Просто ты не хочешь знать».

«Люди вроде неё — вроде Иноуэ Миу, Марии или тебя — видят только поверхность вещей и чужих сердец. Они верят, что солнце светит лично для них и что они могут нагло шагать посреди улицы, а в итоге своей наивностью ранят других и загоняют их в угол».

Нет! Хватит! Это не я загнал Миу в угол!

Но…

Невидимая рука сжала моё сердце в тисках, горло почти полностью перехватило, и я больше не мог дышать.

Разве я не забывал что-то важное?

Разве я не поворачивал ключ в замке своего сердца бесчисленное количество раз, чтобы не вспоминать?

— Иноуэ!

Котобуки вскочила и подбежала ко мне.

Я опустился на колени и поверхностно дышал, сотрясаясь от дрожи.

— Что случилось?! Ты вспотел…

— …Нгх. Я в порядке…

— Прости… это я виновата, что начала расспрашивать.

— Неправда. Это не твоя вина.

Я криво улыбнулся пересохшими губами, чтобы успокоить Котобуки, которая выглядела так, будто вот-вот заплачет.

— Я больше никогда не увижу Миу. Она уехала, и с тех пор я ничего о ней не слышал…

Лицо Котобуки помрачнело, и она судорожно сглотнула.

Каким-то образом я справился с приступом, но вместо него сердце сдавило невыносимое сожаление.

В тот день, два года назад, когда Миу прыгнула с крыши, она вырвалась из лап смерти.

То, что прямо под ней росли кусты и что по пути вниз она задела столб, смягчило удар и спасло ей жизнь.

Но долгое время её состояние было критическим, и никого, кроме семьи, не пускали к ней в больницу.

В конце концов она пришла в себя, но даже после реабилитации проблемы остались. Когда я узнал, что она больше не сможет ходить и двигать руками, как раньше, я снова погрузился во тьму.

Что чувствовала Миу? Почему она прыгнула с крыши? Почему она сказала мне те слова? Что она теперь думает обо мне?

Неужели это я виноват в том, что Миу прыгнула?!

Я хотел увидеть Миу и услышать, что она скажет, но она не хотела меня видеть.

Я также до ужаса боялся услышать правду из уст Миу, боялся до дрожи. Каждую ночь мне снилось, как падает Миу, я стонал во сне и вскакивал, меня тошнило в ванной, и даже вернувшись в постель, я не мог уснуть и ворочался до утра, комкая простыни.

Я хотел увидеть Миу.

Но мне было страшно.

Я не хотел её видеть. Ежедневно я ходил в больницу с тяжёлым сердцем, и всякий раз, когда подходил к стойке регистрации и мне говорили, что я не могу увидеть Миу, ножи вонзались в моё сердце и разрывали его на части.

И пока всё это продолжалось, пока я всё ещё не знал ответов, Миу уехала. Никто не знал, куда.

Миу исчезла, ничего мне не сказав.

После этого у меня было несколько приступов, когда я внезапно переставал дышать. После того как я потерял сознание в школе, меня увезли на скорой, и в итоге я стал затворником.

Сквозь слёзы я сказал издателям, которые требовали от меня продолжения, что больше никогда не напишу ни одного романа, что я не могу ничего писать, что ненавижу романы и ненавижу Миу Иноуэ, что я — Коноха Иноуэ, а не Миу. Я разорвал с ними всякую связь, и писательница Миу Иноуэ исчезла из этого мира.

Прошло больше двух лет, и за всё это время я не получил от Миу ни единого письма и не слышал о ней ни слова.

Потому что Миу так и не смогла вписаться в круг девчонок из моего класса, и других близких друзей у неё не было…

Я знал, что больше никогда её не увижу.

Миу ушла далеко-далеко и так меня и не простила.

Котобуки смотрела на меня напряжённым взглядом.

Наверное, ей было плохо оттого, что она, как ей казалось, ранила меня. Она взъерошила волосы одной рукой и заговорила отчаянным, сдавленным голосом:

— Я… прости… Я не понимаю, почему вечно лезу не в своё дело… Я такая несносная, и сама не знаю, как это звучит, поэтому в средней школе все мальчишки говорили, что у меня ужасный характер, и ненавидели меня. Учителя тоже думали, что я им перечу, и смотрели на меня волком. Боже… Я совсем не изменилась. Ненавижу это. Я всегда хотела быть такой же милой и общительной, как Юка.

После этого она поникла.

— У тебя совсем не плохой характер, Котобуки. В конце концов, у тебя в классе столько друзей.

Не поднимая глаз, Котобуки глухо пробормотала:

— Это… я приобрела их всех благодаря Юке… Она помогала мне и поддерживала меня ещё с самой средней школы. Она говорила мне: «Нанасэ, ты должна чаще улыбаться. Тогда люди поймут, что ты не злишься». Она всегда давала мне такие советы. Но всё, что я делала, — это опиралась на неё, а когда она попала в беду, я не смогла ничего сделать, чтобы ей помочь.

Слабый свет свечей озарял печальное лицо Котобуки, и оранжевые огоньки мерцали на её белых щеках.

Как и я, Котобуки потеряла человека, который был для неё важен. Её жизнь изменилась и внезапно оборвалась.

Я тоже знал эту боль и это отчаяние, которые, кажется, разрывают тело на части, когда смотришь им прямо в лицо.

Почему?

Как так получилось?

Хотя Миу до последнего улыбалась мне — и, я знаю, была по-настоящему счастлива.

Хотя я верил, что наша мирная, неприметная жизнь, проведённая рука об руку, будет длиться вечно — вечно и ещё вечность…

Вопросы, которые снова и снова звучат в глубине моего сердца и на которые нет ответа — бесконечные сожаления, неизлечимая боль.

Котобуки, которая сейчас обнимала колени и склоняла голову, была мной два года назад.

Но одно было иначе.

Котобуки ещё не потеряла Мито окончательно.

Так же как Котобуки беспокоилась о Мито, Мито тоже волновалась за Котобуки. Тот факт, что даже после исчезновения она продолжала отправлять Котобуки сообщения и позвонила мне, явно говорил о том, что она не хотела причинить Котобуки боль.

Котобуки не была одинока в своих чувствах. Мито тоже о ней заботилась.

Рауль был благородным, избалованным сыном из хорошей семьи, и у него не было сил сопротивляться Призраку.

Но если Котобуки и я сейчас предпримем какие-то действия — так же, как Рауль отважно вошёл в подземное царство, — возможно, мы сможем вырвать Кристину из лап Призрака.

Хотя я не был уверен, что исполняю роль Перса, который спас Рауля.

Возможно, у нас ещё есть время.

Ах, но — пойти в подземное царство означало раскрыть правду, которую Мито так тщательно скрывала.

Котобуки узнает, чем занималась Мито до своего исчезновения и что она пытается сделать сейчас. Сможет ли она принять тот факт, что подруга, которой она так гордилась и которую так любила, работала эскортницей и даже угрожала людям, чтобы получить главную роль?

Сможет ли Котобуки остаться подругой Мито, какой бы тёмной и жуткой ни была её «настоящая» сущность — как бы сильно она ни отличалась от той девушки, которую Котобуки знала?

Если бы это был я…

Острая боль пронзила мою грудь.

Хотел ли я знать о Миу всё?

Знать правду о ней?

Почему Миу прыгнула в тот день? Почему она вдруг начала избегать меня? Почему перестала со мной разговаривать? Почему стала уходить домой без меня? Почему смотрела на меня с ненавистью и обрушивала на меня свою злобу?

И причина той печальной улыбки.

Хотел ли я это знать?

Какой бы невыносимой ни была правда? Даже если меня настигнут страдания и отчаяние, куда более сильные, чем всё, что я испытывал до сих пор, и это свалит меня с ног так, что я больше не смогу подняться?

Даже если я не выдержу боли и сойду с ума?

Но узнать правду — не всегда значит поступить правильно…

Грохочущий голос прогремел у меня в голове.

«Ты просто не хочешь знать. Ты трус и лицемер. Строишь из себя жертву, а потом отворачиваешься от правды и продолжаешь бежать».

Моё дыхание перехватило, и я чуть не рухнул от острой боли — словно раскалённый железный прут вонзили в открытую рану и начали водить им из стороны в сторону.

Хватит! Больше не мучай меня!

Наконец-то мне удалось вернуться к мирной жизни. Я думал, что смогу забыть Миу Иноуэ и начать всё заново. Правда не обязательно тебя спасёт. Иногда счастливее не знать. Так говорил Мария-сан.

Нет, я не хотел знать! Не хотел!

Хотя мне было так больно, я настолько боялся открыть дверь правде, что мог лишь заткнуть уши, закрыть глаза, упасть на колени и терпеть.

Я так, так боялся узнать, что чувствовала Миу, что не мог с этим справиться. Если бы я узнал, что Миу меня ненавидела, я знал, что не смогу дальше жить…

Пока я боролся с этими мыслями, Котобуки рядом со мной уткнулась лицом в колени, и её плечи едва заметно дрожали.

А что насчёт Котобуки? Что она будет делать? Захочет ли она узнать правду о своей лучшей подруге, даже если боль, вгрызающаяся в её сердце, будет терзать её, бросая из стороны в сторону?

Котобуки была в том же положении, что и я, значит, она должна была понять этот страх и тревогу, грозящие раздавить нас в глубокой тьме, правда? Мы оба были так сильно ранены и не могли вынести ни нового предательства, ни новой ненависти…

Я спросил тихим голосом:

— Котобуки… Если… если Мито была не тем человеком, каким ты её считала… ты бы хотела узнать правду?

Котобуки ахнула и подняла лицо, глядя на меня.

— Если… если Мито была преступницей или если она предала тебя… ты бы захотела узнать?

Котобуки, наверное, не понимала, почему я задаю такой вопрос ни с того ни с сего.

Но, возможно, она почувствовала что-то тёмное и мутное, скрытое в моём слабом, почти неслышном голосе, в моих дрожащих губах и молящих глазах. Она посмотрела на меня напряжённым, тревожным взглядом.

Пламя мерцало, запах гари колол ноздри, и воздух, казалось, жалил кожу. Лицо Котобуки стало уязвимым, и она тихо пробормотала:

— …Я хочу знать. Я хочу спасти Юку.

В тот миг — моё сердце переполнилось, и я подумал, что могу заплакать

Она произнесла тот ответ, который я слишком боялся дать, — и так, словно это был единственный возможный выбор.

Хотя на самом деле она была обычной девушкой, у которой не было сил сражаться с Призраком, — уязвимой, доброй, упрямой и склонной к слёзам, — она сказала, что хочет знать, сказала, что хочет спасти Юку.

Я не мог унять дрожь в сердце от этих простых, сильных слов — нежность, и мужество, и молитвы, и желание защитить — всё это нахлынуло на меня одно за другим, и я крепко обнял Котобуки.

Её маленькое, озябшее тело вздрогнуло в моих руках от удивления.

— Я, Иноуэ…

Больше меня не поколеблют слова Оми.

Мужество, которое проявила Котобуки, пробудило меня от трусости и поставило на ноги.

Миу научила меня этому.

Теперь я крепко обнимал Котобуки, словно хотел удержать это тёплое, настоящее, живое, которого мог коснуться.

— Давай… искать Мито вместе. Позволь мне снова помочь. Пожалуйста, позволь мне быть рядом с тобой до конца.

Её маленькие, хрупкие руки, которые она нерешительно протянула, крепко обвились вокруг моей спины.

Котобуки кивнула, всё ещё всхлипывая.

Пустая комната, пахнущая плесенью и дымом, была освещена слабым светом свечей. Мы были очень слабы, обнимая друг друга, и слёзы застилали нам глаза, но я мог верить, что пока мы вместе, мы сможем стать сильнее.

Если Котобуки будет ранена, узнав правду, я поддержу её, когда это случится.

Я буду свидетелем правды о Мито вместе с Котобуки до самого конца, не отводя глаз.

— Я уверен, что Мито вернётся к Рождеству. Она сдержит своё обещание тебе. Давай пока попробуем в это верить.

— Да… хорошо…

Горячие слёзы капали из её глаз и пропитывали мой воротник, пока Котобуки снова и снова кивала.

— Спасибо. И за то, что ты дал мне… свою эмблему. Спасибо… Я так долго хотела тебя поблагодарить… Так долго хотела сказать, как я ценю это… Всё это время… Я наблюдала за тобой.

Потом, всё ещё плача, она тихо пробормотала:

— Ты… был моей первой любовью.

***

Где я свернула с пути?

Ни пение, звучащее до самого потолка, ни аплодисменты зрителей не делают меня счастливой; они лишь принесли катастрофу.

Если бы я не пожелала чего-то столь эфемерного, что исчезает, как мыльный пузырь, Призрак никогда не взял бы надо мной верх.

Талант был мне не нужен.

То чистое, доброе чувство, которое я испытывала, перелистывая страницы книги Миу Иноуэ.

Спокойное тепло повседневности.

Ходить в школу, как все, разговаривать с друзьями, учиться, обедать.

Ждать после уроков и потом идти домой вместе, заниматься вместе в библиотеке… смеяться.

Обмениваться подарками в канун Рождества и обещать, что мы будем вместе вечно… переплетать пальцы… Совершенно неприметная жизнь — и этого было бы достаточно…

Мне было достаточно просто чувствовать ту нежность, которая поднималась во мне, как солнечный свет, когда я касалась его руки, и того безграничного счастья, когда я видела улыбку Нанасэ.

Нанасэ… Нанасэ.

Что ты сейчас делаешь? О чём думаешь?

Я думаю о тебе, Нанасэ. Ты — единственное, что у меня осталось, что для меня важно.

Я надеюсь, что ты счастлива. Я надеюсь, что все твои желания сбудутся.

Правда в том, что я ненавижу Миу Иноуэ. Я всегда её ненавидела. Нет, это неправда. Просто когда я вижу мир, который слишком прекрасен, я чувствую, как он сдавливает мне грудь, и я не могу перевернуть страницу от боли.

Я сняла своё кольцо.

Я никогда не смогу вернуться.

Свет солнца слишком ярок для меня.

Я не могу не ненавидеть тех, кто запятнал меня и бросил во тьму.

Я отомщу им.

Я надену маску и стану Призраком, буду преследовать их, загонять в угол, запирать в лабиринте иллюзий, терзать безжалостно, а потом нанесу последний удар.

Даже если они будут молить о прощении — будет уже слишком поздно. Пусть захлёбываются в унижении, пусть захлёбываются в разврате; пусть услышат погребальную песнь, что льётся с моих губ — некогда губ человека, но более уже нет.

Ангел, обманувший меня, мужчины, обращавшиеся со мной как с животным, — вы все сделали меня Призраком.

Будьте прокляты — будьте прокляты все!