Первозданная ловушка

Перевод и редактура: ssuyn

Ужин давно закончился, когда я вернулся домой.

— Извини. Я поел на улице.

— Тогда тебе следовало позвонить.

— Извини…

На самом же деле я ничего не ел.

— Мама?

— Да?

Мать повернулась ко мне с улыбкой.

— Что такое, Коноха?

Я с трудом заставил себя разжать губы:

— Ты помнишь Миу?

Лицо матери мгновенно натянулось.

— Да…

Ощущая, как воздух вокруг буквально пропитался напряжением, я через силу вытолкнул из себя вопрос:

— Ты ведь ничего… никогда не скрывала от меня насчёт Миу?

Я увидел, как её глаза широко раскрылись от шока, а губы задрожали от страха.

— Что ты такое говоришь, Коноха? Разумеется, нет. Почему ты вдруг спросил? Появились какие-то новости от Миу?

— Нет, просто… вспомнил о ней, — соврал я матери, которая задавала вопросы с бледным лицом и явным беспокойством.

— Вот как… Тебе лучше просто забыть о ней.

— Наверное.

Дышать было тяжело, казалось, будто сердце разрывается на части. Мать реагировала на мои слова чересчур бурно. После того несчастного случая с Миу я на долгое время закрылся в себе и не ходил в школу, так что она, возможно, просто стала чересчур чувствительной.

Но…

Может, я лишь накручивал себя, когда мне показалось, что в её отведённом взгляде промелькнуло чувство вины?

— Коноха, давай поиграем в видеоигру! — беззаботно подбежала сестрёнка.

— Как-нибудь в другой раз.

Притворившись, что занят домашним заданием, я сбежал к себе в комнату.

Сладкая мелодия музыкальной шкатулки заставила меня вздрогнуть, и я взглянул на телефон. Пришло сообщение от Котобуки.

Воспоминание о том, как я оставил её одну в больничном коридоре, мгновенно сдавило мне сердце и горло.

Затаив дыхание, я открыл сообщение. Первое, что бросилось в глаза, были слова: «Прости меня».

«Прости меня… за то, что ничего не сказала про Асакуру».

«Я услышала о ней от тебя и ужасно хотела встретиться».

«Когда мы разговаривали, мне показалось, что воспоминания о ней причиняют тебе боль… поэтому я не смогла сказать, что она лежит в больнице».

«Мне так жаль».

«Но она первой связалась со мной».

«Возможно, ты сочтёшь меня плохим человеком, когда я скажу это, но…».

«Не верь ей. Я волнуюсь за тебя. Асакура вовсе не такая девушка, какой ты её считаешь».

Сердце сжалось, а в горле застрял ком.

Просить прощения следовало мне.

Я ушёл вместе с Миу и даже не стал слушать объяснения Котобуки после того, как Миу выставила её виноватой.

И всё же она просила прощения, не высказав в мой адрес ни единого упрёка.

О чём думала Котобуки, когда набирала мне это сообщение? Что она чувствовала, когда я бросил её?

Однако, несмотря на то, что сообщение Котобуки тронуло меня, я не мог до конца принять фразу «не верь ей».

Вероятность того, что Котобуки издевалась над Миу, казалась ничтожной. Мне хотелось верить и маме тоже.

Но какая причина лгать была у Миу? Я никак не мог усомниться в Миу, которая обняла меня и так радостно прошептала моё имя, когда мы наконец встретились.

Миу сильно похудела за эти два с половиной года и остригла свои прекрасные каштановые волосы, раньше шелестевшие на ветру. Теперь она выглядела совсем по-мальчишески.

Однако её глаза, смотревшие на меня, сияли словно звёзды — точно так же, как и раньше.

И её голос, звавший меня по имени подобно сладкой музыке, и её радостная улыбка — всё!

Чувства к Миу, штормовым шквалом подступившие из самых глубин моего тела, повергали в отчаяние и терзали до такой степени, что, казалось, голова вот-вот расколется надвое.

Как мне поступить? Что я должен ответить Котобуки?

Напишу о том, что чувствую на самом деле, — причиню ей боль. Сделаю вид, что всё иначе, — это будет ложью.

Пальцы, сжимавшие телефон, стремительно хладели. Я всматривался в экран столь пристально, что меня начало тошнить. В этот момент в дверь постучали, и в комнату несмело вошла мама.

— Коноха? К тебе пришёл друг.

— Ч-что?..

— Это Акутагава.

Я сглотнул.

— Извини, что пришёл без предупреждения.

— …Ничего страшного.

Минуту спустя мы уже сидели друг напротив друга у меня в комнате.

Акутагава присел на стул, а я осторожно опустился на кровать.

Я не мог смотреть ему прямо в глаза, поэтому опустил взгляд и нервно перебирал ногти.

— Мне нужно было поговорить с тобой сегодня.

— …Хорошо.

— Ты, наверное, и сам догадался, но речь пойдёт об Асакуре. Слушай, Коноха.

Слова, которые Миу шептала в своей больничной палате, украдкой заглядывая мне в глаза, отчётливо отдавались в ушах. Казалось, моё сердце раздавливают в тисках.

«Кадзуси обязательно придёт к тебе сегодня вечером. Когда он придет, то станет смотреть тебе прямо в глаза с видом самого честного человека на свете, а затем соврёт».

Когда я поднял взгляд, Акутагава сидел с идеально прямой спиной и смотрел на меня своими печальными миндалевидными глазами. В его спокойной осанке и серьёзном выражении лица я не смог уловить ни малейшего намёка на ложь или лукавство.

— Помнишь наш разговор в классе в день фестиваля?

— Да. Я сказал, что хочу быть твоим другом.

Я вспомнил, как мы крепко пожали друг другу руки в прохладе школьного кабинета, окрашенного аловым светом заката, и моё горло сжал жар.

— Я тогда сказал тебе, что есть вещь, о которой я не могу рассказать, помнишь? И что однажды я могу причинить тебе боль.

— Да. Я помню.

И всё же я ответил, что мне всё равно. Что я хочу быть друзьями сегодня, даже если потом мы поссоримся или разойдёмся.

Глубоко в груди что-то болезненно и обжигающе скребло.

— Асакура — это и был мой секрет от тебя. Я знаю её уже давно и слышал, что между вами что-то было.

Акутагава рассказал о том, как познакомился с Миу зимой на первом году обучения, когда навещал мать в больнице. Он не стал скрывать, как узнал меня, когда перешёл на второй год и мы стали одноклассниками, и как порвал и выбросил письма, которые передавала Миу.

— Я прошу прощения за то, что ничего не рассказал об Асакуре и порвал эти письма. Мне жаль.

Акутагава склонил голову.

— Почему… ты так поступил? — мой голос звучал слабо и сипло.

«Сначала Кадзуси расскажет, как познакомился со мной, и попытается усыпить твою бдительность…».

Эти слова Миу заставили моё сердце содрогнуться.

«И я готова спорить, что он извинится за то, что выбросил мои письма. Он скажет, будто в них было написано то, чего тебе видеть не следовало. Будто он посчитал, что нам лучше не встречаться, поскольку я страдаю душевным расстройством. Он будет нести подобную ужасную чушь, лишь бы обмануть тебя».

Акутагава поднял голову и снова устремил на меня взгляд:

— Я убедил себя, что она писала эти письма, чтобы очернить тебя, поэтому не хотел заставлять тебя их читать. Сейчас её душевное состояние крайне нестабильно. Я не собирался позволять ей видеться с тобой, пока она не успокоится. Потому что решил, что так будет лучше и для тебя, и для неё.

Заявив это безо всяких оговорок, он с раскаянием опустил глаза и нахмурился.

— Возможно, моё оправдание было ошибочным. Но это был единственный способ защитить тебя и Асакуру.

То, что скрывать это было сущим наказанием для самого Акутагавы, отчётливо читалось в его голосе и выражении лица. Но его слова слишком точно совпадали с предсказаниями Миу, и вслед за вспыхнувшим желанием поверить ему я снова услышал её шепот:

«Кадзуси придёт к тебе, чтобы наврать. Не верь тому, что он скажет».

— Не всё из того, что Асакура рассказала тебе в больнице, — правда. По крайней мере, я никогда не натравливал на неё Котобуки, и Котобуки не сделала ей ничего плохого. Я просто хочу, чтобы ты поверил хотя бы в это.

«Он будет выгораживать и Котобуки тоже, пытаясь выставить единственной виновницей меня».

Мне хотелось поверить Акутагаве.

Но сделай я это — и это означало бы усомниться в Миу.

Почему и Котобуки, и Акутагава в один голос твердят, что Миу — лгунья? Это не так! Она не лгунья!

Я не знал, как сдержать колючую ярость, бушевавшую внутри. Казалось, я вот-вот сорвусь и наколю глупостей. Дыхание перехватывало, и мне оставалось только покориться этим чувствам.

— Извини… мне нужно время.

Я физически не мог ответить ему прямо сейчас. На то, чтобы произнести даже эти слова, ушли все мои силы.

Акутагава посмотрел на меня с оттенком мрачной печали.

— Хорошо, — с трудом пробормотал он и ушёл домой.

Оставшись один, я свернулся калачиком на кровати, пока эмоции выжигали мою грудь изнутри.

На следующий день в классе мы так и не смогли поговорить.

Всё, что мы смогли из себя выдавить, — это неловкое «утро…», после чего поспешно разошлись и за весь день не обменялись больше ни единым словом. Даже обедали мы отдельно.

Заметив это, Мори, подруга Котобуки, с беспокойством подошла ко мне:

— Иноуэ, вы что, поссорились с Акутагавой?

— Да нет… хотя в каком-то смысле.

Должно быть, по моему тону она поняла, что эту тему лучше не затрагивать, и быстро сменила разговор:

— Ах да, Нанасэ снова положили в больницу. Не навестишь её ради меня, Иноуэ?

— …Да, я видел её вчера… Схожу к ней и сегодня после уроков.

Глаза Мори округлились:

— Что?! Серьёзно? Значит, у вас с Нанасэ всё хорошо? Ха-ха… надо же! Значит, и волноваться не о чем, да? Отлично, отлично. Когда Нанасэ вернётся в школу, надо будет сделать для неё что-нибудь приятное.

Она отошла, смущенно посмеиваясь:

— Передавай ей от меня привет.

От её жизнерадостного голоса моё сердце болезненно заныло.

Когда я заглянул к ней в больничную палату с пудингом со вкусом чёрного чая, Котобуки, похоже, спала, свернувшись под задернутой шторой.

Соседка по палате окликнула её:

— Нанасэ, к тебе парень пришёл.

Белая шторка мгновенно отдёрнулась, и Котобуки высунула голову. Её глаза были ярко-красными, а веки немного опухли. Должно быть, она плакала всю ночь. Чувство вины полоснуло по груди, дыхание снова стало тяжелым.

Другая девушка вышла из палаты, оставив нас с Котобуки наедине.

— Прости, что не ответил на твоё сообщение. И за вчерашнее… мне правда жаль, что я не стал слушать твоё объяснение.

— Всё… в порядке.

Котобуки опустила голову.

— Я ведь всё это время скрывала от тебя Асакуру. Да и к тому же наговорила ей грубостей…

Тихим голосом я спросил:

— Когда Миу связалась с тобой?

— В начале декабря. Мне пришло от неё сообщение на сотовый.

— На сотовый? Интересно, откуда она узнала твой номер?

Котобуки заколебалась.

Возможно, она раздумывала, стоит ли упоминать Акутагаву.

— Может, ей дал его Акутагава?

Когда я пробормотал это, она удивленно подняла взгляд и пылко возразила:

— Нет! Акутагаве бы и в голову такое не пришло! Я уверена, что Асакура сама тайком взяла его сотовый и подсмотрела номер!

Она прикусила губу и снова опустила голову, вероятно, посчитав, что перегнула палку. Затем осторожно взглянула на меня:

— …Ты знаешь про Акутагаву и Асакуру?

— Акутагава приходил ко мне вчера, чтобы поговорить об этом.

Боль отчётливо прозвучала в моём голосе. Каждый раз, когда я говорил об этом, во рту распространялась горечь.

— И что он сказал?

— То же самое, что и ты. Что далеко не всё из сказанного Миу — правда.

— И что ты подумал?

Я промолчал.

Лицо Котобуки опечалилось. Она заметила пакет, который я держал. Он был точь-в-точь таким же, как тот, что я принёс ей с пудингом, и в её глазах мелькнула обида. Она тихо спросила:

— Ты… пойдёшь к Асакуре после этого?

Я не смог ответить.

***

— Коноха! Ты снова пришёл ко мне! Ура!

Глаза Миу засияли, и она подалась вперёд прямо с кровати.

— Осторожно! Ты же упадёшь, Миу!

Я поспешно бросился вперёд, чтобы подхватить её, а она заискивающе прижалась ко мне, хихикая:

— Всё хорошо. Видишь? Ты ведь меня поймал.

Когда Миу дразняще приблизила своё лицо к моему, сладкий аромат мыла, который всегда исходил от неё, снова защекотал в носу.

Внезапно шею прожгла острая боль, и я вскрикнул от неожиданности.

Миу отстранилась, приложила длинные ногти к губам и мило улыбнулась:

— Ой, извини. Я слишком сильно вцепилась.

Её длинные, острые ногти, похожие на кошачьи когти, совсем не вязились с короткой мальчишеской стрижкой и простой пижамой. В них было нечто странно манящее.

— На самом деле я не умею толком стричь ногти сама. Вот и дала им отрасти. Мне правда жаль. Было больно?

Её прозрачные глаза с беспокойством смотрели на меня, а бледные розоватые губы тихо шептали извинения. Несмотря на мальчишескую причёску, она казалась ещё более взрослой, чем прежде, а её ослепительно белая кожа и большие глаза излучали очарование, грозившее утянуть меня на самое дно.

— Нет, всё в порядке, — ответил я, и она облегчённо засмеялась.

— Вот и хорошо. Знаешь, я теперь вполне могу ходить, если есть трость. Сразу после перевода в эту больницу я постоянно падала. Но я тренировалась снова и снова на лестницах и в коридорах… потому что у меня была цель.

— Цель?

— Я хотела увидеть тебя, Коноха.

Глаза Миу задорно заблестели, когда она нежно улыбнулась. Это радостное, беззаботное выражение лица заставило моё сердце беспомощно сжаться.

Миу взглянула на мои руки и издала радостный возглас:

— О-о-о! Это же чайный пудинг! Я ведь права? Ты запомнил мой любимый магазин!

— Д-да. Ты сможешь поесть сама?

Миу снова хихикнула:

— Пустяки. Я могу даже писать, хоть и коряво. И телефоном, и компьютером тоже могу пользоваться. Но я была бы благодарна, если бы ты снял крышку.

Слово «телефон» заставило моё сердце пропустить удар.

Я взял пудинг, который она держала обеими руками, и, срывая крышку, спросил:

— У тебя… есть телефон?

Она кивнула:

— Ты ведь никогда не любила телефоны, верно?

Раньше она говорила, что ненавидит звук звонка — что он неприятен и будто грубо вторгается в её личный мир. Поэтому она не хотела, чтобы я ей звонил. Именно так она говорила мне раньше.

Я передал Миу пудинг, и она аккуратно зачерпнула его пластиковой ложкой:

— Это правда. Но сотовый можно поставить на вибрацию и отключить звук, да и сообщения не так уж отличаются от писем, так что… К тому же это проще, чем держать ручку и писать. О, у тебя ведь тоже есть сотовый, верно, Коноха? Позже обязательно продиктуешь мне свой номер.

— …Хорошо.

Неужели Миу отправила сообщение на телефон Котобуки?

Неужели она подсмотрела её номер в телефоне Акутагавы?

— М-м-м~, а здесь и правда самый лучший пудинг.

Миу ела с самым блаженным видом.

И тут я заметил книгу, выглядывающую из-под одеяла, и мне показалось, что моё сердце остановилось.

Тонкий твёрдый переплёт с небесно-голубой суперобложкой. Это была моя… книга Иноуэ Миу!

Всё внутри меня затрепетало, словно на голову вылили ледяную воду.

Должно быть, она заметила мой исполненный ужаса взгляд. Миу поставила пудинг на прикроватный столик и вытащила книгу из-под одеяла.

«Подобно прозрачному небу» — Иноуэ Миу.

Она прижала книгу к груди, давая мне разглядеть название, и на её лице расплылась непринужденная улыбка.

На обложке было изображено небо, но она выгорела на солнце, слегка изменив цвет. Страницы пожелтели, покоробились, разбухли и истрепались.

— Я перечитывала эту книгу столько раз, — прошептала Миу, ласково проводя пальцем по названию и имени автора. — Правда. Очень, очень много раз. Наверное… раз сто.

Горло сильно сдавило, на висках выступил пот, стало трудно дышать. Миу пристально смотрела на меня своими кошачьими глазами. Её вишневые губы изогнулись в едва заметной улыбке.

Я чувствовал себя мышью, которую загоняет кошка.

— Это такая чудесная, прекрасная история. Ты так не думаешь?

Я выдавил слова из пересохшего горла:

— Ты прочитала её сто раз? А я думал, ты злишься.

— Почему?

Воздух стал тяжёлым и мрачным.

— Потому что…

Потому что я украл твою мечту.

Потому что премию, которую хотела ты, вручили мне.

Разве не поэтому ты прыгнула с крыши прямо у меня на глазах в тот день?

Слова вихрем проносились в моей голове.

Я не мог спросить её…

— Почему ты вдруг замолчал? Разве это странно, что я читаю твою книгу? На самом деле она мне очень нравится. И главная героиня Ицуки, и её друг детства Хатори одинаково симпатичны. У тебя талант, Коноха.

Голос Миу звучал бодро и мягко, она невинно улыбалась, так что не было ни наименьшего намёка на то, что её волнует выигранная мною премия — и всё же я не мог прогнать подступающую тревогу.

Несколько раз сглотнув, я спросил:

— Миу, почему ты прыгнула? Что с тобой случилось?

Всё так же нежно прижимая пожелтевшую книгу к груди, она улыбнулась ещё скромнее, ещё открывее:

— А ты как думаешь?

— Я понятия не имею.

Её улыбка исчезла, а чистые глаза печально заколебались.

«Ты, вероятно, не поймёшь, Коноха…».

С столкнувшись с тем же самым взглядом, с каким она когда-то прошептала мне эти слова на крыше, я почувствовал, как моё сердце рвётся на части.

— Извини. Я правда не знаю. Поэтому, пожалуйста, скажи мне… Почему ты сделала такое?

На мою пылкую мольбу Миу тихо прошептала:

— Как ты думаешь, о чём же пожелал Кампанелла?

С этими словами она повернулась к окну и умолокла.

***

Интересно, что такое настоящее счастье.

Я уверена, по крайней мере, что это не куча денег, не успех на работе и не замужество с правильным парнем.

В конце концов, мои родители вечно жалуются, злятся или оплакивают всё на свете, и вовсе не выглядят счастливыми.

И утверждать, что ты будешь счастлив до тех пор, пока у тебя есть любовь, даже если ты беден, наверное, тоже неправильно.

В конце концов, она не может быть удовлетворена одной лишь любовью. Она со слезами на глазах божится, что жизнь тяжела и невероятно мучительна, и постоянно звонит мне, чтобы сказать: «Я хочу денег. Я хочу денег».

Интересно, что такое счастье.

Интересно, куда бы мне пришлось отправиться, чтобы найти его.

Когда я думаю о подобных вещах, моё сердце внезапно становится непроглядно-черным, и мне становится так страшно, что я начинаю дрожать, и кажется, будто голова вот-вот расколется.

Рядом со мной ты легкомысленно улыбаешься.

Я уверена, что ты никогда не задумывался о том, что такое счастье.

Чего ты хочешь от жизни? Каким человеком ты надеешься стать, когда вырастешь?

Когда я спросила тебя об этом, ты мгновенно смутился и думал целых пять минут, прежде чем настороженно посмотреть на меня и сказать:

«…Я хочу быть деревом».

Вот каков был твой ответ.

Идиот! Ты такой идиот! Я хочу избить тебя до смерти, ты такой идиот!

Как ты можешь быть учеником средней школы и хотеть стать деревом, когда вырастешь?! Это не по-человечески!

Если ты так сильно хочешь стать деревом, то иди в лес, повесься и преврати себя в удобрение. Просто перестань быть человеком окончательно!

Всякий раз, когда я вижу твоё глупое лицо, бывают моменты, когда я раздражаюсь настолько, что готова умереть.

В такие моменты, или когда мне звонят, или когда мусорное ведро переполняется, я всегда делаю это.

Когда я делаю это, моё сердце болит так, словно его раздавливают, я начинаю потеть, становлюсь сверхчувствительной, будто всё моё тело — это один большой нервный конец, и чувствую мурашки и жжение.

Затем начинается головокружение. И тошнота. И всё остальное.

Когда я преодолеваю это, в моей голове внезапно становится светло, всё грязь уходит, и я чувствую себя совершенно чистой.

Во мне закипает уверенность в том, что я сильный, умный, хладнокровный, замечательный человек, и моё сердце пылает. И тогда истории приходят ко мне одна за другой и молят о том, чтобы их записали.

Вот почему я продолжаю делать это.

Я чувствую, что головокружение постепенно усиливается, но с какой стати меня это должно волновать?

Если я не буду этого делать, я больше не буду собой.

Записка:

Ответить на сообщение.

Она отчаянно пытается это скрыть, но ей довольно страшно. Вау, а эта слабенькая.

Это будет проще простого.

Б, не разговаривай со мной! С меня хватит!

***

На следующий день мне тоже не удалось поговорить с Акутагавой.

Во время обеда я взял свой бенто и поднялся в кабинет литературного клуба, расположенный в западном углу на третьем этаже.

Пыльная комната, погребённая под горами книг, была пуста. За окном виднелись свинцовые тучи. Сильный ветер бился в стекло, и оконная рама дребезжала.

Даже после того, как я развернул свой бенто и снял крышку, аппетит так и не появился.

Рассеянно разглядывая яркие закуски, я задавался вопросом, неужели у нас с Акутагавой теперь всегда всё будет именно так, и от этого грудь сжимала боль.

Акутагава ведь с самого начала сказал мне: «Есть вещи, о которых я не могу рассказать».

Он мне не соврал.

Когда мы подружились с Акутагавой на фестивале, я был искренне счастлив. Мне казалось, что я преодолел трусливую часть самого себя, которая до сих пор пыталась избегать сближения с другими. В тот миг, когда мы пожали друг другу руки, меня переполнила радость от того, что наши чувства совпали, и солнце казалось таким тёплым, когда опускалось за горизонт.

Акутагава всегда был хорошим, честным другом. Я это знал.

Но если я поверю его словам, то Миу окажется лгуньей.

Когда Миу перевелась в мой класс в третьем году, девочки говорили, что она лгунья, и держались от неё подальше. Но на самом деле это было не так. Миу не говорила никакой лжи.

С тех самых пор я был единственным, кто хотел относиться к Миу с пониманием.

И всё же Миу сказала, что я никогда ничего не пойму, а затем прыгнула с крыши.

И теперь она засыпает меня непонятными вопросами.

«Как ты думаешь, о чём же пожелал Кампанелла?»

Когда мы были детьми, мы вдвоём лежали на ковре в моей комнате и читали иллюстрированную книгу Миядзавы Кэндзи «Ночь на галактической железной дороге».

Кампанелла — это маленький мальчик из этой истории, друг главного героя Джованни. Джованни равняется на Кампанеллу, который занимает роль кем-то вроде старосты класса. Вдвоём они садятся на поезд, следующий среди звёзд, и отправляются в путешествие.

Это было сокращённое издание истории для детей, поэтому, вероятно, некоторые предложения были урезаны, а сложные слова заменены на более простые.

Я никогда не читал ту «Ночь на галактической железной дороге», которую на самом деле написал Миядзава.

И всё же мы с Миу были очарованы яркими иллюстрациями, фантастическими сценами, раскрывающимися подобно калейдоскопу, и странными людьми, которых Кампанелла и Джованни встречали в поезде. Мы были настолько поглощены чтением, что даже не замечали, как летит время.

Пока мы читали, мне казалось, что я стал Джованни. И я думал, что невероятно умный Кампанелла похож на Миу.

О чём же пожелал Кампанелла?

Если я разберусь в этом, пойму ли я, почему Миу прыгнула?

Но о чём именно пожелал Кампанелла?

Сердце колотилось, я не мог усидеть на месте. Накрыв крышкой обед, к которому едва прикоснулся, я поднялся.

Книги на полках представляли собой смесь старого и нового: «Танцовщица» Мори Огаи стояла рядом с «Красным и чёрным» Стендаля, а вслед за ними располагался сборник стихов Матушки Гусыни. Кроме того, книги были забиты вглубь — в три слоя.

Я был уверен, что сборник рассказов Миядзавы, в который входила «Ночь на галактической железной дороге», должен быть здесь.

Каждый раз, когда я сдвигал книгу, в воздух поднимались клубы пыли, в носу начинало щекотать от желания чихнуть, а кожа зудела.

И тут за моей спиной раздалось: «Апчхи!»

— Чем ты занят, Коноха?

Токо стояла там, потирая нос и сжимая в руках экземпляр «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон.

— Уф, ну и пылища тут.

Она с досадой открыла окно.

В комнату мгновенно ворвался холодный ветер.

— Ой!

Токо рефлекторно отвернулась.

Её косы заплясали во все стороны; кончики ударили меня по лицу, и я тоже вскрикнул.

Стопки книг зашуршали на ветру, казалось, страницы вот-вот вырвутся наружу.

Токо поспешно закрыла окно.

— Ух, вот уж не ожидала. На улице всё ещё зима, а?

— Это только у тебя в голове весна, Токо.

— Ну вот, опять ты за своё! — надулась она.

Однако она перестала шмыгать носом, словно холодный северный ветер выдул всю пыль, и её разум прояснился.

— Я пришла сюда пообедать. А ты, Коноха?

— Я тоже. Подумал, что могу разок поесть здесь.

— Ты уже закончил? А ты быстр, — Токо посмотрела на мой закрытый бенто. — Ты что-то искал на полках?

Я смущённо пробормотал:

— Мне просто внезапно захотелось… прочитать «Ночь на галактической железной дороге» Миядзавы Кэндзи.

Глаза Токо округлились, словно она посчитала это странным:

— Миядзаву Кэндзи? — переспросила она.

— Да…

— Тебе?

— …Ну да.

Я гадал, что не так. Токо слегка наклонила голову и уставилась на меня, будто над чем-то размышляя. У неё было невероятное чутье на странные вещи, так что, возможно, она что-то почувствовала. Это было бы проблемой. Она начнёт сувать свой нос куда не просят, такова уж её натура. До Национального центрального теста оставалось всего около десяти дней, так что ей нужно было взять себя в руки перед последним рывком.

— Я пойду обратно в класс.

Я поспешно собрал свой бенто и уже собирался уходить, когда Токо окликнула меня:

— Подожди.

Когда я повернулся, она улыбнулась, словно фиалка, повернулась к одной из многочисленных гор книг и семенящей походкой подошла к ней.

Затем, выпятив губы, она устремила пристальный взгляд на книгу в самом центре сложенной стопки и с кряхтением вытянула её.

Стопка покачнулась, и, испугавшись, Токо удержала её обеими руками и издала вздох облегчения.

Затем она показала мне вытащенную книгу и снова расплылась в улыбке:

— Нашла.

Это был сборник рассказов Миядзавы Кэндзи.

Неужели она знает, где лежит каждая книга в этих гигантских кучах?! Серьёзно?!

Токо с любовью перелистывала страницы, пока я стоял с открытым ртом, словно только что увидел фокус, и заговорила мягким голосом:

— Миядзава Кэндзи — поэт и детский писатель из префектуры Иватэ, родившийся в 1896 году. Помимо этого, он также носил звание управляющего фермой и разрабатывал удобрения; ходил по фермерской деревне, давая указания по научным методам ведения сельского хозяйства; выращивал тюльпаны, декоративную капусту и помидоры, что было необычно для префектуры Иватэ в то время; самостоятельно научился играть на органе и виолончели и выступал с ними; а также работал над развитием местной культуры. Его самые знаменитые произведения — «Ночь на галактической железной дороге», которая включена в этот сборник рассказов, а также «Ресторан с множеством заказов», «Матасабуро с ветра» и «Виолончелист Гош» — вот, пожалуй, и всё. Разумеется, нельзя забывать и о поэтическом сборнике «Весна и асуры». Это шедевр, который до отвала насытит тебя блестящей чувствительностью Миядзавы к слову.

Я слушал Токо, увлечённый её приятным голосом, похожим на журчащий весенний ручей. Белые пальцы Токо перелистывали страницы, и она продолжала рассказывать свою историю, практически поя:

— Произведения Миядзавы очень простые, пропитанные ароматами земли, ветра и света. Они прозрачные, трогательные и ощущаются какими-то родными. Это как стоять в поле под освежающим ветерком, вытереть испачканный грязью помидор о край одежды, а затем укусить его — и этот ещё совсееем незрелый, кислый, горький, сладкий вкус растекается по всему рту, и кажется, будто он утоляет твою жажду. А ещё — огурец, охлаждённый в ручье; сладкие, сочные груши, в которые впиваешься прямо с кожицей; чистый лимонад, который пьёшь в ночь праздника… Дело ведь не только в историях. То, как он строит свои предложения, его ритм и сами слова — уникальны и вкусны!

Она восторженно уставилась на пожелтевшие страницы и уже собиралась оторвать уголок, но затем затрясла головой. Лицо её опало, а выражение сменилось сожалением.

Однажды Токо сказала мне, что книги, которые плохо сохранились или слишком «болели», вредны для её пищеварения, и если она случайно съест такую, произойдёт что-то плохое.

Внутри она, вероятно, страстно жаждала съесть эту книгу пуще прежнего, но, поскольку дело было перед Национальным центральным тестом, она, похоже, представляла этот вкус в уме и храбро сопротивлялась порыву.

Вместо того чтобы есть, она продолжала говорить:

— «Мари Верон и маленькая девочка», описывающая краткую встречу певицы и боготворящей её девочки на фоне красивых, безмятежных пейзажей, на вкус сладко-терпкая, как дикий виноград, и это одно из моих любимых произведений. Зайчонок Хомои спасает жаворонка и получает сокровище, но постепенно убеждается в собственном величии, а затем терпит крах в «Огне ракушки», который хрустит, как красная с белым редька с острой горчинкой, и это безумно вкусно. А звон колокольчиков уникален и долго отдаётся в ушах. Он звучит как «дзинь, дзинь, дзинь-дзинь-дзинь, дзинь-дзянь-дзянь». Передача звука вещей, их характеристик и состояния подобными словами называется звукоподражанием, а по-французски — ономатопеей. Произведения Миядзавы переполнены милой, таинственной, невероятно вкусной ономатопеей! «Дрожь, тряска, трель» — это то место, где мышеловка дрожит в «Мыши Дзи». А ещё «бу-буум, бу-воом, бу-воом, буум» — это начало «Матасабуро с ветра». Это звукоподражание, воссоздающее порывы ветра. А ещё «кри-кри-кри-шшш, кри-кри-шшш» — это из «Близнецов», где Кастор и Поллукс хватают комету за хвост и летят по ночному небу…

Перелистывая страницы, Токо демонстрировала забавные звукоподражания.

Я гадал, что происходит.

По какой-то причине в груди внезапно потяжелело, стало труднее дышать.

Приступ? Невозможно. Но моё сердце будто выжимали, как мокрую тряпку.

Воздух… дышать становилось всё труднее и труднее, и я почувствовал ужас от того, что моё тело раздавливает непроглядно-черная тень.

Не слушай.

Мысль промелькнула в моем разуме.

Я не знал почему, но был уверен, что станет только хуже, если я узнаю о Миядзаве Кэндзи хоть что-то еще.

Лекция Токо продолжалась:

— «Жёлтые помидоры» — мне эта сказка тоже очень нравится. Брат и сестра по имени Пемпель и Нелли очень близки, и они выращивают помидоры на своей ферме. Начинают расти жёлтые помидоры, и, увидав их, дети думают, что это золото. Однажды в город пышно въезжает бродячий цирк. Пемпель и Нелли берут с собой жёлтые помидоры вместо денег, но артисты труппы бросают помидоры в них, и они оба идут домой в слезах. Это печальная история, но она западет в душу. «Пемпель был правда хорошим мальчиком, но он сделал нечто такое печальное». «Его младшая сестренка Нелли была правда прелестной, хорошей девочкой, но как печально». «Как печально. Правда очень печально».

Токо крикнула:

— Коноха!

Когда я пришёл в себя, я сжимал форму обеими руками, стоя на коленях на полу, а мои плечи тяжело вздымались.

Нет — нет! Не слушай! Не надо!

— Коноха, ты меня слышишь?!

Токо присела на корточки передо мной. Её прохладные, мягкие руки коснулись моих. Она сжала их в своих ладонях, обволакивая теплом.

— Видишь? Всё в порядке.

Её прохладные, успокаивающие руки. Её шёпот, проникающий в мои уши.

Как только эти звуки коснулись моего слуха, это было похоже на то, как если бы выпали освежающие капли дождя, пахнущие фиалками.

— Всё хорошо, Коноха. Всё в порядке.

Мои подрагивающие пальцы уткнулись в ладони Токо, а покрывавший меня пот высох. Постепенно дыхание выровнялось.

— Попробуй вдохнуть, Коноха.

Я жадно втянул полный рот воздуха, как было сказано.

— Выдохни.

Я выдохнул.

— Кажется, ты в норме.

Токо разжала хватку с видимым облегчением, и её плечи расслабились. Когда я поднял лицо, то увидел, что на лбу Токо тоже выступили крупные капли пота.

— Извини. Я внезапно не смог дышать.

— Такое ведь уже случалось раньше, правда?

— Да…

Её чистые чёрные глаза с беспокойством смотрели на моё лицо.

— Когда ты был на первом году, ты внезапно схватился за грудь и рухнул на стол, едва я заговорила о Миядзаве Кэндзи. Помнишь? В тот раз ты весь промок от пота и с большим трудом дышал.

Она была права.

Как раз в то время, когда я пошёл на первый год обучения, у меня случился приступ перед Токо, и она отвела меня в медпункт.

Тогда я часто не мог дышать, когда вспоминал о том времени, когда Миу прыгнула, поэтому я никогда не связывал это с Миядзавой Кэндзи. Но было правдой и то, что в тот день мне стало плохо именно тогда, когда я слушал рассказ Токо о нём.

Но почему?

Тонны мыслей кружились в моей голове — о Миу, об Акутагаве, о Котобуки — и, чувствуя, что я на грани слёз, я пробормотал:

— Но… я должен знать о нём. Я должен понять, о чём пожелал Кампанелла.

— Почему? — спросила Токо с серьёзным выражением лица. — Что произошло, Коноха?

Когда она смотрела на меня с таким обеспокоенным лицом, я больше не мог молчать.

Потому что я сам ни черта не понимал и был переполнен этой путаницей через край, и мне больше всего на свете хотелось спросить об этом именно у Токо.

Рядом с Токо я всегда осознавал собственную слабость. Я думал, что стал хоть немного сильнее, но вот я снова застрял на месте, свернувшись на полу.

Звонок, извещающий о начале пятого урока, прозвенел у меня над ухом.

Токо не шелохнулась.

Поэтому я оттащил своё изнурённое тело к раскладному стулу, опустил голову и… капли за каплями… рассказал историю первой девушки, которую когда-либо любил.

О том, как я влюбился в девочку, которая перевелась в мой класс в третьем году.

Как мы играли вместе каждый день.

Как она постоянно писала истории и показывала их только мне.

Как я любил эти ярко окрашенные истории больше всего на свете.

Как она хотела стать писателем.

Как зимой на втором году обучения в средней школе она рассказала мне о своей мечте отправить историю на конкурс новичков одного литературного журнала и стать самым молодым обладателем Гран-при.

Я также рассказал ей о том, что именно я выиграл эту премию, и как летом на третьем году обучения в средней школе эта девочка прыгнула с крыши прямо у меня на глазах…

С каждым сказанным словом я чувствовал, как агония въедается в мою грудь, разрывая плоть.

Как я снова столкнулся с ней в больнице.

Как Котобуки и Акутагава знали о ней.

Как они оба утверждали, что она лгунья.

Как она читала мою книгу до тех пор, пока та не рассыпалась.

Как она держала её при себе, бережно храня.

Как я не мог усомниться в ней.

Как на мой вопрос о том, почему она прыгнула, она спросила меня: «Как ты думаешь, о чём же пожелал Кампанелла?»

Я корчился от муки, и казалось, моё сердце вот-вот остановится.

Если бы Токо не было со мной, я мог бы разбить голову о пол и зарыдать. В то же время то, что Токо выслушивала меня с ясными глазами, расслабляло мои натянутые до предела эмоции, и это подталкивало меня всё ближе к слезам.

Знала ли Токо, что существовала писательница по имени Иноуэ Миу, которая дебютировала в возрасте четырнадцати лет, выпустила один бестселлер, а затем исчезла?

Осознала ли она, что этим автором был я?

Пока я говорил, Токо ни разу меня не перебила.

Она не выглядела удивлённой, не высказывала своего мнения и не вела себя так, будто ей неудобно. Она просто смотрела на меня молча, уверенно и немного печально.

Когда моя бесконечная исповедь окончилась, Токо тихо прошептала:

— Имя той девочки… было Миу?

Я сглотнул.

Мои глаза немо требовали ответа: «Откуда ты узнала?», и Токо неохотно ответила:

— Когда тебе стало плохо в прошлый раз… ты звал её по имени. Ты говорил: «Миу… прости меня».

Моя грудь раздулась и, казалось, вот-вот лопнет. Токо запомнила те тихие слова, вырвавшиеся во время моих мучений. И она ни о чём не спрашивала меня до сих пор.

— Ты хочешь узнать, каково было желание Кампанеллы, ради Миу, верно, Коноха?

Я кивнул:

— Я не смог понять, что чувствовала Миу два года назад, поэтому не хочу игнорировать это и ничего не делать сейчас.

— У тебя есть какие-нибудь догадки?

— Никаких. Когда мы учились в начальной школе, мы вместе читали «Ночь на галактической железной дороге» у меня дома. Кроме этого, единственное, что я помню, — это то, что мы сделали карту.

— Карту?

— Мы срисовали район, в котором жили, взяв за основу Галактику, и калякали на бумаге цветными карандашами, говоря, что это место — начальная станция Галактической железной дороги, или это станция отдыха, или это звезда, где жили таинственные существа… в таком духе.

Токо слегка приложила указательный палец к губам.

Это была её привычка, когда она погружалась в глубокие раздумья. Промолчав несколько мгновений, она мягко подняла длинные ресницы и посмотрела на меня:

— Если Миу — это Кампанелла, то ответ на её вопрос должен быть внутри Джованни — то есть внутри тебя, верно?

— Внутри меня?..

— У тебя всё ещё сохранились те карты, которые вы сделали с Миу?

— Да. Наверное, я смогу найти их, если поищу.

Услышав это, Токо ярко улыбнулась, словно распустившийся цветок:

— Тогда давай пройдем по этим картам вместе.