Карта сквозь звёзды

Перевод и редактура: ssuyn

То, что я во всём признался Токо, отозвалось во мне жгучим раскаянием.

— Экзамены же буквально на носу! Ты хоть понимаешь, сколько нужно готовиться?!

Мои нотации пролетали мимо её ушей. Токо лишь легко шагала впереди меня.

— Да-да, конечно. О! Давай теперь заглянем сюда! Написано, что это планета скрытных инотарнианцев. Боже, до чего же захватывающе! — с восторгом произнесла она, указывая пальцем на нарисованную на бумаге карту.

Шла суббота — один из наших выходных. И сейчас я плелся вслед за Токо, посещая места, связанные с воспоминаниями о Миу.

Как всё вообще к этому пришло?

Впрочем, сам виноват. Разве я не знал наперед, чем всё закончится, когда решался на разговор с Токо? Пусть до её вступительных оставалась всего неделя, пусть она завалила пробный тест на подготовительных курсах — Токо оставалась верна себе.

— Слушай, а как по-твоему выглядят инотарнианцы?

— Это обычные медведи, которых держат в парке.

— Что?! Серьёзно?

Токо обернулась с широко распахнутыми глазами, её длинные косички качнулись.

Несмотря на выходной, на ней было темно-синее дафлкот и школьная форма, которая, казалось, отродясь не слышала слова «сексапильность». А всё потому, что, по её словам: «Правила четко гласят, что в общественных местах ученики обязаны носить форму». И когда мы встретились в назначенном месте и она увидела меня в обычной повседневной одежде, то лишь нахмурилась и пробормотала: «Эх, Коноха, это неправильно». В самых странных вещах она проявляла поразительную педантичность. Если уж ей так нравилось соблюдать правила, лучше бы сидела дома и готовилась к экзаменам как примерная ученица. Если Токо в итоге не поступит в университет, виноват буду я?

«Я пошла гулять с тобой и из-за этого провалила экзамены в Токийский университет. В качестве извинения изволь каждый день писать для меня десятистраничные импровизированные рассказы, чтобы обеспечивать провизией».

От мысли о том, что она вполне способна выдать нечто подобное, меня пробрал дрожь.

— А это тогда что? Торговая планета Солафлёр?

— Это торговый центр на улице Подсолнухов.

Токо снова слегка округлила глаза и восторженно улыбнулась.

— Сила детского воображения просто поразительна! Превратить обычный квартал в открытый космос… Так, ладно! Раз уж мы это выяснили, давай начнем с самого края. Сегодня мы с тобой — путешественники, исследующие усыпанную звёздами галактику, Коноха!

— Эй… не дергай меня за руку!

Пока я шаг за шагом ускорялся вслед за Токо, свежий бриз погожего зимнего дня постепенно вытягивал из глубин памяти воспоминания о том времени.

«Сюда, Коноха! Ну же, быстрей!»

Миу оглядывается на меня, сжимает мою ладонь и бежит вперед.

Её хвост подпрыгивает в такт шагам, а за спиной мотается красный ранец.

В тот день, когда я впервые заговорил с Миу, небо было прозрачно-синим и бесконечно широким, а в прохладном ветре белые шторы классе колыхались, словно тихие волны.

«Ой… доброе утро, Асакура-сан. Ты так рано пришла в школу. Куда ты смотришь?»

Переведённая ученица Асакура была девочкой, к которой казалось не просто подступиться. Её большие глаза цвета крепкого чая, вишневые губы и даже одежда выгодно отличали её от сверстников — она одевалась со вкусом и выглядела взрослее остальных. Но никто и никогда не видел её улыбки.

В самый первый день, когда она стояла перед классом, чтобы представиться: «Я — Миу Асакура».

Она лишь буркнула это сухо и с неохотой наклонила голову.

«Асакура такая высокомерная. Считает себя лучше всех».

«А еще она вечно врет».

«Ага! Все её слова — сплошная ложь».

Именно такие сплетни я случайно услышал от девочек из нашего класса.

В тот день я дежурил — ухаживал за классными питомцами и чистил аквариум с золотыми рыбками, поэтому и пришел в школу раньше обычного.

Когда я вошел, Асакура стояла у окна, подперев подбородок рукой, и смотрела на улицу.

Выражение её лица было мягким, в глазах теплился нежный свет, а уголки губ едва заметно тронула улыбка.

Её силуэт — то появляющийся, то исчезающий за раздувающимися белыми шторами — казался чем-то невероятно чистым и возвышенным. У меня аж дыхание перехватило от неожиданности.

Асакура тут же заметила меня, бросила короткий взгляд и поморщилась от досады. Когда она демонстративно отвернулась обратно к окну, я, не удержавшись, попытался заговорить с ней.

«Доброе утро. На что ты смотрела?..».

И тогда она ответила с таким видом, будто делает мне одолжение: мол, в небе летел головастик.

«Что?! Г-где?! Где ты увидела головастика?!».

Я искренне удивился и пришел в восторг, а Асакура наклонилась ближе ко мне:

«Он был над спортзалом. Извивался прямо в воздухе».

«Чтооо? Нет там ничего! Да и вообще, ты бы не увидела отсюда головастика! Он же слишком маленький».

«Это был головастик размером с дельфина. Но он уже уплыл. Случилось ужасное происшествие, поэтому ему пришлось спешно улететь».

«Происшествие? О чем ты?!».

«Ужасное преступление, которое потрясет всю планету. А головастик — это детектив».

«Л-ладно… и что теперь будет? Детектив-головастик сможет раскрыть дело?».

Я и сам не заметил, как забыл про золотых рыбок и стал умолять Асакуру рассказать продолжение.

Её глаза вдруг удивленно расширились, она пристально посмотрела на меня, но затем плавно, голосисто начала повествование: о заговоре актиний, о неудаче дельфинов и о подвигах головастика.

Вот так всё и началось.

Я стал время от времени приходить в школу пораньше, чтобы выпросить у неё новую историю.

То, как мастерски она сплетала слова, даруя жизнь всё новым и новым сказкам, казалось настоящей магией. А поскольку она всегда обрывала рассказ на самом интересном месте, меня буквально терзало желание узнать развязку. Из-за этого я стал проводить с ней каждую свободную минуту — на переменах и после уроков.

«Терпеть не могу, когда меня зовут "Асакура", или когда обращаются "Миу-тян", будто я маленькая. Зови меня просто Миу. А я буду звать тебя Коноха».

«Но ведь все над нами смеяться будут».

«Боишься? Ну и трус. Не хочешь так звать — и не надо».

«Нет, буду! Я буду звать тебя Миу».

Примерно тогда Миу и начала озарять всё вокруг своей ослепительной, подобной лучам света улыбкой — и видела её только я.

Она требовала от меня постоянного внимания, могла ни с того ни с сего схватить за руку или ущипнуть за щеку. В тот период я был от неё без ума.

Никто в классе ничего не понимает. Миу — не врушка. Просто она видит те истории, которые не способны увидеть мы, и говорит о них так, будто это совершенно обычные вещи. Бог наделил Миу талантом, совершенно отличным от всех нас. Она — особенная.

Миу часто показывала мне свои сокровища.

Электробритва, маленький флакончик с лаком для ногтей цвета винограда, отвёртка с жёлтой рукояткой, голубой маркер, нераспечатанная банка кошачьего корма… Там было перемешано множество довольно странных вещей.

Миу нежно брала каждый предмет в руки и повествовала его историю. В её руках бритва превращалась в артефакт, принадлежавший легендарному герою, а голубой маркер становился диковинным антиквариатом с великой историей, который обогнул земной шар три с половиной раза, переходя из рук в руки.

Воображение Миу было похоже на песню, льющуюся прямо с небес.

«Когда-нибудь я стану как Кампанелла и отправлюсь на Поезде Ночи по Млечному Пути в путешествие к самому краю Вселенной».

С устремлённым вглубь себя взором, замечающим то, что не от мира сего, шепчущая в упоении Миу казалась человеком, готовым в любую секунду распахнуть окно и улететь. Меня охватил страх, что я потеряю её, и я неуверенно спросил:

«А можно я стану Джованни и поеду с тобой?».

Миу одарила меня слегка лукавым взглядом.

«К самому краю космоса может добраться только Кампанелла. А Джованни заставляют сойти с поезда на полпути».

Моему сердцу становилось всё больнее, и я, полуплача, полумечтая, стал молить её:

«Я не хочу! Я сделаю всё возможное, чтобы остаться с Кампанеллой. Пожалуйста! Ведь я могу поехать с тобой, правда?».

Миу хихикнула, слегка щелкнула меня по щеке и ласково прошептала:

«Тогда давай нарисуем карту. И если мы затеряемся в космосе, то всё равно сможем найти друг друга».

До меня донесся аромат мыла, и её абсолютно чистые глаза с озорной нежностью взглянули в мои.

«Да! Давай нарисуем карту! Карту, которая будет только у нас с тобой, Миу!».

Затем мы расстелили белоснежный лист бумаги поверх моего ковра цвета свежей травы и нарисовали кучу всего цветными карандашами.

Эта карта — единственная во всем мире — была вложена в иллюстрированную книгу «Ночь на железной дороге Млечного Пути» и спрятана в выдвижной ящик.

Когда мы с Токо развернули пожелтевшую карту, самые разные чувства сжали мою грудь. Мир вокруг меня плавно закружился, изгибаясь, и возникло ощущение, будто я переместился во времени.

Даже сейчас, шагая с Токо по торговому центру, я то и дело замечал в круглосуточных магазинчиках, книжной лавке, цветочном салоне или улочках силуэты себя и Миу — точно таких же, как тогда. И от этого сердце пронзала острая боль.

Токо остановилась перед зоомагазином.

— Это "Тадж-Мал", седьмой рай, верно? О, я поняла! Ты поиграл с названием магазина "Тадзима". Точно так же, как Кэндзи Миядзава, создававший истории о вымышленных землях, менял Иватэ на Иаторво, а Мориоку на Мориэо. Ой, Коноха, смотри! Смотри! Это же рисовые амадины! Какая прелесть!

Две маленькие белые птички наклонили головки и разглядывали нас из птичьей клетки, подвешенной снаружи магазина.

Взгляд Токо смягчился.

— Хи-хи, у них шейки совсем как снег.

«Чирик-чирик-чирик», — завели птицы.

— …Знаешь, когда я учился в начальной школе, у меня тоже жила рисовая амадина.

— Правда?

— Да. Её звали Кис-Кис. Она была очень милой, я считал её своим другом… Поэтому, когда она умерла, мне было ужасно грустно.

Я тогда буквально заходился от слёз. Миу изо всех сил пыталась меня утешить: она вытирала мои слезы голубым носовым платком, пахнущим мылом, и рассказывала историю о птичке, улетевшей в космос.

То же самое произошло, когда умерли золотые рыбки, за которыми я ухаживал в школе. Миу вместе со мной выкопала могилку, придумала сказку про этих рыбок и рассказала её мне.

Когда Миу рассказывала истории про печальные события, от которых я плакал, они превращались в нежные и прекрасные предания.

Да, Миу правда подарила мне множество историй.

Но иногда она бывала со мной жестокой.

«Коноха, а тебе разве не веселее играть с мальчишками, чем сидеть со мной? Смотри, тебя твой друг зовет».

Произнося подобные вещи, она холодно отворачивалась, заставляя меня чувствовать себя несчастным.

Но стоит мне сказать, что мне жаль, что я больше не буду уходить к другим и останусь с ней, как Миу тут же расплывалась в улыбке, крепко вцеплялась в мою руку и продолжала рассказывать историю с того места, где остановилась. И от слов и улыбок Миу я таял, словно мороженое на солнце, обретая слишком уж мимолётное счастье.

Миу была всем, чего я хотел. Встреча с ней казалась величайшим чудом, а каждая история, которую она мне дарила, — драгоценным сокровищем. С замиранием сердца я наблюдал за тем, как она с каждым днем становилась всё красивее.

— Следующий — Фонтан Знаний! То есть библиотека!

Пока мы шли сквозь сквозную тень деревьев, отбрасываемую на улицу, Токо издала восторженный возглас.

Казалось, место, где есть книги, действительно заставляло её сердце ликовать — она побежала вперед, похлопывая светло-коричневыми кожаными туфельками.

Я несчетное количество раз гулял с Миу по этой улочке, где кружились сухие зимние листья.

Вообще-то… это было еще и то самое место, где я впервые встретил Котобуки.

Как только я вспомнил Котобуки с её израненным взглядом, шептавшую: «Ты идешь к Асакуре?», меня бесцеремонно выдернуло обратно в реальность. Грудь пронзила такая боль, словно в неё вонзили раскаленный вертел.

— Коноха? Что с тобой? Всё нормально?

Я резко остановился, и Токо обеспокоенно окликнула меня.

— …Да, — пробормотал я охрипшим голосом и снова зашагал.

Вспыхнувшее в памяти одинокое лицо Котобуки я отчаянно пытался стереть.

Прямо сейчас главное — узнать, что чувствовала Миу.

О чем она думала в тот день, когда прыгнула с крыши.

Чего она желала.

Я обязан раскрыть правду о Миу.

Иначе я просто не смогу смотреть в глаза Котобуки…

Я сжал болящую грудь поверх пальто, жадно глотнул воздух и приблизился к месту, которое до краев было переполнено воспоминаниями о Миу.

Окруженная бурыми, высохшими от зимы деревьями двухэтажная библиотека ничуть не изменилась.

Это место было похоже на школьную библиотеку или комнату клуба литературы — вот только здесь в ноздри проник слегка иной запах книг.

Из-за выходного народа собралось много, то и дело слышались детские голоса. Даже столы в уголке для занятий были полностью заняты. Именно там Миу когда-то открывала свою голубую папку с нарисованными крыльями и сочиняла истории. Сидя рядом с ней, я делал уроки, любовался её профилем, купаясь в счастье, или заставлял свое сердце ликовать от аромата мыла, исходившего от её тонкой шеи. Все эти воспоминания всплывали одно за другим, тяжелым грузом давя на грудь.

Миу царапает тыльную сторону моей ладони автоматическим карандашом и лукаво подмигивает.

Миу приближает губы к моему уху и тихо шепчет.

Улыбка, подобная свету.

«Я стану писательницей».

«Куча людей будет читать мои книги. Было бы здорово, если бы это сделало их счастливыми».

«Ты для меня особенный, Коноха. Поэтому я расскажу тебе о своей мечте».

Когда у меня закружилась голова от сладких воспоминаний об ушедших днях, я подошел к полкам с полным собранием сочинений японских авторов и остановился.

Там же находилось и собрание сочинений Кэндзи Миядзавы.

Вглядываясь в названия книг, я снова задумался о том, чего же желал Кампанелла.

О Джованни и его лучшем друге Кампанелле, которые отправились в путешествие на Поезде Ночи по Млечному Пути.

По сравнению с Джованни, который был совершенно одинок и работал, чтобы прокормить больную мать, Кампанелла — умный, красивый, обладающий невероятным обаянием — казалось, имел всё.

Чего еще он мог желать?

Вдруг я вспомнил, как уже брал в руки произведения Кэндзи Миядзавы раньше.

«Ух ты, Кэндзи Миядзава выпустил так много книг, да?».

Три года назад мы с Миу учились во втором году средней школы.

«Я читал только иллюстрированную книжку "Ночь на железной дороге Млечного Пути". Хочешь прочитать?».

Когда я это сказал, Миу ответила холодным голосом, в котором слышалось явное раздражение:

«Ты уже в средней школе, а всё еще хочешь читать Кэндзи Миядзаву? Ну ты и ребенок, Коноха. Детские сказочки — для начальной школы».

Я пал духом и вернул взятую книгу обратно на полку.

Возможно, причиной, по которой мне становилось так трудно дышать при упоминании Кэндзи Миядзавы, был именно тот укоряющий взгляд Миу, который в тот день навечно врезался в мое подсознание.

Стоило мне протянуть руку и коснуться книги, как грудь снова будто сдавило тисками, а на лбу и затылке выступил пот.

Я колебался несколько раз: отдергивал руку, протягивал снова — и каждый раз перед глазами вставал этот осуждающий взгляд Миу. В итоге я так и не смог взять книгу.

Волосы и одежда прилипли к взмокшему телу, отчего стало холодно. Меня передёрнуло, накатила тошнота.

Дыхание стало поверхностным. Кое-как взяв себя в руки и не поднимая головы, я спросил у Токо:

— Как думаешь, Кэндзи Миядзава — это для детей?

Ответа не последовало.

Оглянувшись, я обнаружил, что Токо исчезла. А ведь я думал, что она стоит прямо за мной.

Замешкавшись, я посмотрел назад и увидел, что она, стоя ко мне спиной, увлечённо листает какую-то книгу.

— Токо…

Никакой реакции.

— Э-э…

Снова тишина.

Может, она разгадала тайну Кампанеллы?!

Я заглянул ей через плечо и увидел название, отпечатанное в верхней части страницы.

— «Портрет Сюнкин»?..

Это же написал не Кэндзи Миядзава, а Дзюнъитиро Танидзаки, разве нет?

Когда я всмотрелся в страницу еще ближе, моё лицо едва не коснулось щеки Токо, и она от неожиданности резко обернулась.

Увидев меня так близко, она заметно покраснела и затараторила с паническими интонациями:

— А-а! К-Коноха. Прости! Когда я увидела полное собрание сочинений Танидзаки, моя рука сама собой потянулась к нему… а стоит начать читать, как я уже не могу остановиться. Но я не забыла про тебя! Честное слово!

…Похоже, она просто зачиталась другой книгой, вот и всё.

— Ну не смотри ты с такой досадой. У Танидзаки есть сила затягивать тебя всё глубже с каждым поворотом страницы. А «Портрет Сюнкин» — это шедевр малой прозы, в котором сконцентрирована вся магия Танидзаки. Рассказ бледный, пленительный и чувственный, словно сашими из рыбы фугу, и он прямо-таки тает на языке. Сасукэ — учитель игры на сямисэне и слуга красивой слепой женщины по имени Сюнкин. К своей госпоже он питает любовь, более похожую на благоговение. Когда прекрасное лицо Сюнкин оказывается изуродовано, Сасукэ лишает себя зрения, чтобы навеки запечатлеть её красоту в своем сердце. Сердце трепещет от нежности фугу, скользящей по горлу, и от внезапного нападения сырого вкуса, а самое ядро мозга сотрясается от богатого вкуса запретного. Теряя способность думать о чем-либо ещё, ты чувствуешь, будто просто пьянеешь от этого изысканного лакомства. Видишь, я вовсе тебя не бросала, Коноха! Просто получила маленькую дозу яда фугу. Во всём виноват Танидзаки!

— Могла бы и не придумывать такие сложные оправдания, — утомлённо пробормотал я.

Токо вцепилась в рукав моего пальто и посмотрела на меня снизу вверх сквозь ресницы. В её глазах стояли слезы, а щеки слегка разрумянились.

— Но… эм, Коноха… Пока я читала Танидзаки, я ужасно проголодалась.

У Литературной барышни заурчало в животе.

***

Спустя тридцать минут…

В тени рощицы за библиотекой Токо с увлечением уплетала «обед», который я наскоро набросал в своей рабочей тетради.

— Ням! Как вкусно, Коноха! Два мальчика, лучшие друзья, отправляются в приключение во время летних каникул, да? Это похоже на обжигающе горячий бэйгл-сэндвич, доверху набитый цыпленком терияки и картофельным пюре! Бэйгл такой тягучий и вку-у-усный!

Она отрывала кусочки от тетради, отправляла их в рот, с хрустом жевала и сглатывала с довольной улыбкой во всё лицо.

— Извини, что это не сашими из фугу.

Я пил горячий молочный чай из банки, купленной в автомате библиотеки.

День стоял ясный, но все же… прятаться в подобном месте в январе, в самый разгар зимы, чтобы утайкой поесть — я понятия не имел, о чем мы думали.

— М-м-м, это было так вку-у-усно. Спасибо-о-о. Извини, что обедать пришлось мне одной. Ты разве не голоден?

И, конечно же, её лицо приняло виноватое выражение.

— Нет, я ничего не хочу.

Когда я это сказал, Токо слегка взгрустнула. Но тут же звонко произнесла:

— Так дело не пойдет. Тебе нужно поесть, иначе ты не сможешь набраться сил, когда случится кризис. Точно! В качестве благодарности за бэйгл-сэндвич твой президент угощает! Пошли!

Она ухватилась обеими руками за мою руку и потащила в ближайший ресторан быстрого питания.

— Хе-хе. Заказывай всё-ё-ё, что душе угодно.

Не желая перечить Токо, которая гордо выпятила свою плоскую как доска грудь, я заказал сет с фишбугером.

Токо взяла себе банановый маффин и чай.

— Я и это тоже должен съесть? — спросил я после того, как мы сели у окна.

Она качнула головой и слегка улыбнулась:

— Даже если я это съем, я не почувствую никакого вкуса… но иногда мне нравится вот так ходить куда-нибудь и ужинать вместе с кем-то.

Её слова пронзили мое сердце.

Токо, питавшаяся историями, написанными на бумаге, не ощущала вкуса обычной еды. Поэтому во время обеда она тайком ела книги в одиночестве.

Со стороны казалось, будто она невероятно счастлива, когда с упоением проглатывает порванную бумагу.

— Ням, — пробормотала Токо, откусывая банановый маффин.

— …Ты ведь всё равно не знаешь, каков он на вкус.

— Не знаю. Но… я могу себе это представить.

Она сделала еще один укус и ярко улыбнулась:

— Готова спорить, на вкус это как… «Повесть о кролике Питере» Беатрис Поттер.

Я молча ел свой фишбургер.

Токо тоже с аппетитом уплетала маффин.

— …Слушай, Коноха. Насчет того, о чем ты говорил в библиотеке. Я не думаю, что детская литература предназначена только для маленьких детей.

Разве её не затянуло в мир Танидзаки? Значит, она всё-таки в какой-то мере меня слышала.

— У детской литературы, прочитанной во взрослом возрасте, совершенно иной вкус, чем в детстве. То, что казалось сладким ребенку, становится горьким, когда ты вырастешь. В частности, в стихах и детских сказках Миядзавы есть множество мест, которые трудно понять с первого раза, и их можно трактовать совершенно по-разному. Возможно, взрослые на самом деле получают от них даже больше удовольствия.

Услышав её слова о том, что сладкие в детстве вещи могут показаться горькими, когда вырастешь, я почувствовал, будто чья-то холодная рука провела по моей шее.

В памяти снова всплыл ледяной взгляд Миу.

После того как я раскрыл, что я и есть Миу Иноуэ, Миу посмотрела на меня точно таким же пронизывающим взглядом.

Нет… возможно, еще до этого…

Разве не было случая, когда Миу смотрела на меня с ядом в глазах?

Да, задолго до того…

Стоило мне об этом подумать, как дышать снова стало тяжело.

Я достал дневник, который Токо совсем недавно рвала на кусочки, и нарисовал на нем широкогрудую птицу. Мордочка у неё была кошачья, на голове торчали то ли клюв, то ли рога, а изо рта высунулся длинный язык. Это был тот самый рисунок, который находился на той безымянной новогодней открытке.

— Токо, ты узнаешь это?

Когда я положил дневник на стол, Токо внимательно вгляделась в него.

— Это было среди новогодних открыток, пришедших ко мне домой. Имени не стояло, но я думаю, что её прислала Миу.

— Возможно, это один из набросков Кэндзи Миядзавы, — пробормотала Токо, нахмурившись. — Миядзава очень часто рисовал на полях своих рукописей. Он рисовал переваливающихся кошек, камни, деревья… всякое такое. Это похоже на рисунок, который он сделал на уголке рукописи «Песни побежденного юноши».

— Что это за стихотворение?

— Стихотворение, рассказывающее о рассвете на побережье. Оно основано на стихе «Зависть к рассвету», которое он написал во время путешествия по городу Санрику, и входит во второй том «Весны и Асуры». Он переписывал его кучу раз, и из просторечной «Зависти к рассвету» оно превратилось в литературную «Песню побежденного юноши». Это стихотворение включено в незавершенную рукопись классической поэзии. Название «Побежденный юноша» заставляет сердце на мгновение замереть, но в нем не говорится о лютом отчаянии или боли. Напротив, это тихое, прекрасное стихотворение. Он наблюдает, как звезды исчезают с неба, пока оно светлеет на рассвете. Можно даже сказать, что это стихотворение об утраченной любви.

— Утраченной любви?..

Токо тихо процитировала начало:

— Свет касается трепетного рассвета,

Принимая облик чистейшего сапфира.

Скитающаяся звезда, с которой я дерзнул бы сравнить тебя,

Ныне тает в небытии — о, какое горе.

Почему Кэндзи Миядзава дал этому стихотворению название «Песня побежденного юноши»?

Описывало ли оно рассветный пейзаж, который видел побежденный мальчик?

Что именно его победило?

Любовь?

Или что-то совершенно иное?

И было ли лишь совпадением то, что Миядзава нарисовал эту чудовищную птицу на уголке рукописи?

И если человеком, приславшим рисунок, была Миу, то зачем она это сделала?

— На что… похож этот рисунок? — спросил я.

— На птицу, наверное.

— Но разве мордочка не очень похожа на кошачью?

— Твоя правда.

— И язык у неё высунут.

— Хм… действительно похож.

Интересно, кому Миядзава показывал язык?

Был ли побежденным мальчиком сам Миядзава? И в чем Миу чувствовала себя побежденной?

— Знаешь, в конце «Зависти к рассвету» тоже есть птица, — снова пробормотала Токо.

«…Заснеженный можжевельник и тысяча мысов прорываются к рассвету над широким синим морем в урагане листьев… звезды трепещут вновь, словно стая опустошенных птиц».

Словно стая опустошенных птиц?

Я почувствовал хлад в душе, когда эта строка стала снова и снова повторяться у меня в голове.

— В «Песни побежденного юноши» сама фраза о птицах исчезла, но… толковать произведения Миядзавы очень трудно. Слова абстрактны, там полно загадок, и в них можно разглядеть практически всё что угодно. Хотя в этом и заключается часть их очарования.

Токо улыбнулась и отпила чай, который к этому моменту полностью остыл, с таким видом, будто оно был безумно вкусным.

Я тоже доел свой фишбургер, кукурузный салат и допил улун.

— Куда дальше?

— Я бы хотел попробовать сходить в свою среднюю школу, — произнес я твердым голосом, и Токо едва слышно вздохнула.

Я не присутствовал на выпускном в средней школе.

После того как Миу прыгнула, у меня начались приступы, когда я внезапно не мог дышать, и меня несколько раз уносили в медпункт. В конце концов я перестал ходить в школу и превратился в затворника.

Я и думать не думал, что снова пройду через эти ворота.

На просторном школьном дворе тренировались футбольная и бейсбольная команды.

Стоило мне направиться к школьному зданию, как ноги задрожали, с каждым шагом грудь сдавливало всё сильнее, а горло жгло огнем. Всё тело сковало диким напряжением.

— Коноха, ты в порядке? — обеспокоенно спросила Токо.

У меня не было сил даже ответить ей. Стоило мне поднять лицо, чтобы вытереть градом катившийся со лба пот, как я заметил флаг, развевающийся на крыше школьного здания — и он тут же напомнил мне юбку от формы Миу.

В то же мгновение голову пронзила невыносимая боль. Казалось, она сейчас расколет череп и раздавит мозг. Белый свет в голове ослепил меня, и я рухнул на землю прямо перед входом.

— Коноха!

— …Кхг-х.

Когда я попытался встать, ноги налились свинцом и отказались двигаться. Картина, которую я видел в тот день на крыше, пронеслась в моих мыслях подобно молнии.

Зловещее небо над головой, точно такое же, как на обложке книги Миу Иноуэ. Я сам, застывший на крыше.

Порывистый ветер, тошнотворно-сладкий аромат зелени. Её развевающаяся юбка, её развевающийся хвост. Взгляд Миу, колеблющийся, словно гладь озера. Миу, стоящая по ту сторону перил.

«Не надо! Это опасно! Вернись, Миу!».

Я хотел подбежать к ней, но ноги не могли сделать ни шагу вперед. Горло просто дико болит, будто сейчас разорвется, и я не могу вымолвить ни слова!

Миу печально улыбнулась.

И эти слова—!

«Тебе этого никогда не понять, Коноха».

Не сводя с меня глаз, Миу качнулась вперед.

И точно так же полетела вниз головой, словно птица, лишившаяся крыльев.

Миу! Миу! Миу!

— Коноха!! — голос Токо угасал где-то вдали.

Мир раскололся на части, и пока мое сердце разрывалось, а кровь хлестала наружу, последние слова Миу, точно испорченный компакт-диск, крутились и крутились у меня в голове.

Тебе этого никогда не понять.

«Тебе этого никогда не понять, Коноха».

***

О, как прискорбно. Это так прискорбно.

Ты так сильно любил эту маленькую белую птичку. Ты каждый день давал ей чистую воду и хорошую еду, целовал её. Она была тебе так дорога.

Как прискорбно. Из шейки птички пошла кровь, и она перестала двигаться.

А золотая рыбка перевернулась кверху брюшком и закачалась на воде, помнишь?

Мы выкопали ямку под вишневым деревом и попытались уложить золотых рыбок в ряд, но ямка оказалась слишком маленькой, и они не помещались. И несмотря на твои рыдания, мы укладывали рыбок слоями друг на друга, помнишь?

Твои руки вымазались в грязи, грязь была даже под ногтями. Ты вытирал катившиеся по щекам слезы этими грязными руками, так что твои щеки тоже покрылись грязью, и ты исцарапался.

О, как прискорбно.

Но я не могла этого сделать, потому что ты на самом деле не смотрел.

Знаешь ли ты, что в каком-то смысле именно ты убил птицу и золотую рыбку?

Всё, что тебе дорого, уйдет.

Так прискорбно. Так очень, очень прискорбно.

Интересно, чего ты лишишься в следующий раз?

Заметки:

Заткнись, Б! Мне не нужно твое мнение!

Не смей командовать мной! Пошла вон!

***

Когда я открыл глаза, то увидел деревянный потолок.

Где я?

Мне не были знакомы ни раздвижная дверь, ни циновки из бамбука, ни бледно-фиолетовые шторы, ни огромные стопки книг, расставленные на полке.

В центре комнаты на полу лежала циновка, а поверх неё был расстелен футон. Меня уложили туда спать.

Кто-то ласково сжимал мою руку.

Подняв взгляд на обладателя этой руки, я увидел лицо Токо. Она всё еще была в форме и с беспокойством смотрела на меня. Когда наши взгляды встретились, она мягко улыбнулась:

— Слава богу. Ты очнулся.

— Я потерял сознание?

В горле пересохло, оно сипело, а голос звучал ужасно глухо.

Пальцы Токо нежно коснулись моей правой руки, торчавшей из-под одеяла.

— Да. Мальчики из футбольной команды помогли мне донести тебя до такси. Я пыталась позвонить к тебе домой с твоего мобильного, но, видимо, никого не было, потому что никто не ответил. Поэтому я привезла тебя к себе.

О… так вот где жила Токо.

Комната оказалась удивительно опрятной, книги не валялись как попало, в отличие от клубной комнаты. Даже на полке книги стояли ровными рядами.

— Я принесу тебе чего-нибудь попить.

Токо разжала наши сцепленные пальцы, затем отодвинула дверь и вышла из комнаты.

Мозг затуманился, мысли никак не хотели сходиться в кучу. В горле безумно пересохло.

Я тупо уставился на книги, выстроенные на её полках: Огай, Сосэки, Хайнлайн, Андерсен, поэзия Байрона, зарубежные иллюстрированные книги и много чего еще. Жанры были самыми разными, но по выцветшим обложкам я мог сказать, что все эти книги были старыми и их перечитывали не один раз.

Как раз в этот момент дверь открылась, и вошел Рюто, небрежно одетый в футболку.

— Похоже, ты проснулся, а? — свойски произнес он, после чего уселся, скрестив ноги, рядом с футоном, на котором я лежал. — Когда Токо притащила тебя сюда, всего обмякшего и покрытого потом, я прямо пришел в замешательство. Подумал, что же она на этот раз натворила.

— Извини, что так бесцеремонно вторгся.

Я приподнялся, щеки обдало жаром. Рюто по-взрослому ухмыльнулся:

— Не бери в голову. Тебе сейчас нелегко приходится, да? Я слышал, Котобуки в больнице.

Интересно, сколько он слышал от Токо? Его тон был непринужденным, но он смотрел на меня пристальным взглядом, будто заглядывал прямо в душу, отчего у меня сжало живот.

— Я вообще-то знаю кое-кого из этой больницы. И представляешь, слышал, что Котобуки упала там с лестницы. Ей прямо-таки не везет, а?

— Упала?!

Я вскрикнул, не подумав, а Рюто, словно желая подчеркнуть, как сильно он удивлен, произнес:

— А? Ты не знал? Разве Котобуки тебе не рассказывала?

— …Я не слышал, чтобы она падала с лестницы, нет.

Как она могла упасть с лестницы в больнице? Может, это Миу? Но Миу бы не стала…

Я поспешно подавил вспыхнувшую в голове сцену, отозвавшуюся острой болью в сердце.

Как я мог подумать о такой глупости? Миу никогда бы не стала толкать Котобуки или делать что-то подобное!

Но… если они сцепились друг с другом и у неё поскользнулась нога…

Пот, который успел высохнуть, снова постепенно выступил на лбу и затылке.

Всё так же глядя мне прямо в лицо, Рюто заговорил бодрым голосом:

— Ого, так Котобуки скрывает кое-что от своего парня. Что ж, многие девчонки так делают. Пойдут рассказывать о своих проблемах какому-нибудь другому парню вместо своего, ну или типа того. А попутно и сойдутся с ним. О, но точно — у тебя же сегодня было свидание с Токо, и ты сохранил это в тайне от Котобуки.

Его слова пронзили мое сердце.

Когда я замялся с ответом, Рюто ни с того ни с сего расплылся в ухмылке:

— Ой, чувак. Не делай такое серьезное лицо. Я ж шучу. Извини. Я переборщил.

Он наклонил голову, всё еще смеясь, а затем приблизил свое лицо к моему с выражением озорного ребенка:

— На самом деле, у меня сейчас есть девчонка, которая мне идеально подходит. Я прямо серьезно на неё запал. И я пытаюсь к ней подкатить. Но она будто держит оборону и никак не хочет мне открываться. Как думаешь, как мне её завоевать?

Я ответил мрачным голосом:

— Я не особо разбираюсь в подобных вещах.

— Хм-м. А я думал, ты шаришь.

— А?

Он тут же вернул мне вопрос, но именно в этот момент вернулась Токо с подносом, на котором стоял стакан.

— Эй, Рюто! Ты снова говоришь о девчонках? Коноха устал. Не смей втягивать его в свои любовные похождения!

Она дала Рюто легкий щелбан по голове одной рукой.

— Оу! Ты всё не так поняла, Токо. Я просто просил у Конохи любовного совета.

— В таком случае я, Литературная барышня, досконально разбирающаяся в любовных историях всего мира — как древних, так и современных — выслушаю тебя позже.

— Э-э, ну… я как раз вспомнил, что мне нужно бежать по делам! — Рюто поспешно поднялся. — Отдыхай, Коноха.

Он весело помахал рукой и вышел.

— Надо же. Только и делает, что шляется по ночному городу.

Поворчав, Токо улыбнулась:

— Держи, Коноха.

Она протянула мне стакан.

— Большое спасибо.

Я принял прохладный стакан обеими руками. В нем был сок — смесь тертых яблок с медом и мелким колотым льдом. Это было похоже на эликсир жизни. Он оросил мое пересохшее горло.

Когда я допил, мое тело и чувства значительно успокоились.

— Спасибо. Было очень вкусно.

— Я рада, — Токо мягко улыбнулась.

— Который час?

— Сейчас шесть.

— Мне пора идти.

— Ты уверен? Тебе снова не станет плохо по дороге? — Её лицо слегка опечалилось, она беспокойно посмотрела на меня сверху вниз.

— Да, я в порядке.

— Хорошо…

Я не мог наглеть сильнее, чем уже наглел в доме ученицы, готовящейся к экзаменам. Когда я вылез из-под одеяла, Токо принесла мое пальто, которое она повесила на плечики.

Я хотел забрать его у неё, но она сказала: «Повернись», — и заботливо помогла мне надеть пальто. Пока она это делала, она тихо прошептала спокойным голосом:

— Не перенапрягайся слишком сильно, Коноха. Когда ты чувствуешь, что твоему сердцу и телу больно, тебе нужно остановиться и отдохнуть.

— …Хорошо.

Мое утолившее жажду горло снова обдало жаром, а в груди отозвалась скрипучая боль.

В итоге я заставил её волноваться.

Токо тоже переоделась в пальто.

— Ты был без сознания, так что, наверное, не знаешь дороги. Я провожу тебя.

— Спасибо.

Я вышел в коридор вместе с Токо, чувствуя вину. Похоже, дом Рюто был полностью построен в традиционном японском стиле. Как и дом Акутагавы, он был просторным, но в нем не ощущалось духоты и чопорности; постройка выглядела более уютной и простой. Когда мы открыли раздвижную входную дверь, она издала тихий дребезжащий звук.

Снаружи мир был окутан холодной тьмой.

Рядом с входными воротами росло дерево хурмы. Когда мы проходили мимо него, прямо перед нами остановилось такси, и из него вышла стройная женщина на высоких каблуках, закутанная в длинное пальто.

— О, тетушка Сакураи, — весело окликнула её Токо. — Я просто провожу его. Я сейчас вернусь.

Была ли эта удивительно красивая женщина частью семьи? Определить её возраст казалось невозможным. Она посмотрела мне прямо в лицо — почти обвиняюще.

— Э-э, здравствуйте. Я, э-э, Иноуэ. Кохай Токо. Я уже ухожу.

Её взгляд скользнул мимо, и она молча прошла мимо нас в дом.

— Я скоро верну-у-усь! — произнесла Токо еще более жизнерадостным голосом, не подавая виду, что эта встреча как-то на неё повлияла.

— Кто это был?

Токо ответила с ухмылкой, пока мы шли:

— Это госпожа Сакураи. Мама Рюто.

— Что?!

Она была совсем на него не похожа! Она выглядела слишком молодой! К тому же выглядела сердитой.

— Эм, а ты уверена, что мне можно было вот так просто прийти к вам?

Но Токо отмахнулась:

— Да ну. Она нахмурилась вовсе не из-за тебя, не переживай. Когда у неё много работы, она просто терпеть не может ни с кем разговаривать.

— А.

И на самом деле… Я вспомнил, что когда полиция поймала Токо и они сказали, что собираются вызвать её опекуна, она всхлипывала: «Я не могу попросить госпожу Сакураи приехать и забрать меня».

Сейчас она спросила меня:

— Что с тобой? Ты ничего не говоришь. О чем ты думаешь, Коноха?

— О том случае, когда ты напала на тех полицейских.

Она тут же дала мне щелбан по голове.

— Тебе не обязательно помнить каждую мелкую деталь о подобных вещах! — сказала она, залившись краской, и всё еще ворча, шагнула вперед.

В свете луны её кошачьи-косички хвостики подпрыгивали вверх и вниз.

— Токо…

— Я окончательно и бесповоротно обиделась!

Шаг за шагом Токо выглядела так, будто собирается уходить всё дальше и дальше, поэтому я мягко взялся за её правую руку.

— Большое спасибо. Дальше я сам.

Когда Токо обернулась, она не хмурилась.

Она выглядела удрученной и обеспокоенно смотрела на меня снизу вверх.

— Я уже приходил сюда однажды, так что отсюда я более-менее знаю дорогу. Иди домой и учись. Извини за все неприятности, которые я сегодня причинил.

— Ты уверен, что с тобой всё будет хорошо?

Её голос слегка дрогнул. Неужели у меня был настолько измученный вид, что я заставил Токо так сильно переживать?

Грудь резко сдавило. Я был уверен, что Токо насквозь видит мою слабость — то, как я застыл, не в силах действовать, между Миу, Котобуки и Акутагавой.

Я коротко ответил «да» и отпустил руку Токо.

— Спасибо, что проводила.

— Коноха… у меня свободное посещение, так что я не буду часто приходить в школу. Но если тебе что-нибудь понадобится, звони мне, хорошо?

— Хорошо. Но хватит обо мне переживать, отдай все силы экзаменам.

В какой-то момент луна скрылась за облаками. Всё так же опустив голову, Токо провожала меня мрачным взглядом.

На следующий день, в воскресенье, я пошел в больницу.

Миу приподнялась на кровати и радостно сжала мою руку.

— Ура! Ты не пришел вчера, поэтому я переживала, что ты, может быть, забыл обо мне.

— Я бы никогда так не поступил.

— Правда? Ты не ходил к Котобуки или куда-нибудь еще?

Она склонила голову и заглянула на меня снизу вверх, отчего в моей груди будто вспыхнул выстрел.

— Нет, не ходил.

— Тогда ты виделся с Кадзуси? Он пытался убедить тебя в том, что я лгунья?

Каждый раз, когда Миу что-то говорила, каждый раз, когда она фиксировала свои глаза на моих, каждый раз, когда аромат мыла щекотал мои ноздри, это пронзало мое сердце, и на моей душе лежал какой-то плотный, тяжелый предмет.

— Ну? Что произошло, Коноха? Кадзуси что-то сказал?

— Даже когда я вижу Акутагаву в классе, мы вообще не разговариваем. Так что тебе не нужно переживать из-за подобного.

Её плечи тут же опустились, а лицо стало печальным, как у маленького ребенка.

— Извини, Коноха. Ты разозлился?

— С чего бы мне злиться?

— Ты прав, но… у тебя был такой мрачный вид.

— Миу…

Наверное, мне следовало спросить о том, как Котобуки упала с лестницы. Была ли там Миу.

Сердце сильно сжалось, а ладони покрылись потом.

— Что, Ко-но-ха?

Миу посмотрела на меня своими абсолютно прозрачными глазами.

Я шевелил губами так, словно задыхался. Наружу вырывалось горькое, кислое дыхание. Горло больно сжалось. Миу обхватила мои щеки обеими ладонями и слегка улыбнулась.

— В средней школе ведь тоже так было, помнишь? Харагути ни с того ни с сего дала тебе пощечину и сказала, что ненавидит тебя, а ты был так удручен. Я спросила тебя, что произошло, но ты ничего не хотел мне рассказывать, помнишь?

Это была правда. Такое действительно случалось.

В первом году средней школы девчонка из нашего класса внезапно влепила мне пощечину со всей дурости и заявила: «Я тебя ненавижу!»

Я понятия не имел, что я такого сделал, чтобы так разозлить девчонку, а остальные девочки тоже смотрели на меня так холодно, что я впал в депрессию, думая, что совершил что-то ужасное. Но Миу тогда ласково обхватила мои щеки обеими руками и утешила меня — точно так же, как делала прямо сейчас.

«Да какая разница, если эти девчонки тебя ненавидят. У тебя есть я. Я единственная, кто на твоей стороне».

— Котобуки немного похожа на Харагути, тебе не кажется? А Кадзуси… он прямо как твой друг Минэ.

Минэ был жизнерадостным, энергичным парнем с задатками лидера, с которым я дружил еще с начальной школы.

— Минэ и Акутагава совсем не похожи.

— Похожи. — Глаза Миу стали немного острее. — Минэ тоже предал тебя и сделал тебе больно.

Мое сердце ёкнуло где-то в глубине.

Я не думал, что между нами произошло что-то настолько серьезное, чтобы называть это предательством или душевной раной. Просто мои отношения с Минэ испортились так, что я сам этого не заметил.

Даже после того как мы пошли в среднюю школу, мы вместе ходили в бассейн на каникулах, я ходил болеть за Минэ, когда у него были футбольные матчи, или мы просто болтали в коридорах. Но постепенно мы стали видеться всё реже и реже, и даже когда пересекались, Минэ стал уходить, не обмолвившись со мной ни словом.

— Он притворялся твоим лучшим другом, а потом все равно перестал с тобой разговаривать. Из-за чего тебе было грустно. Точно так же, как Кадзуси сейчас игнорирует тебя. Мне так жаль тебя. Ты ведь ни в чем не виноват.

Всё было не так…

Мой протест дошел лишь до горла. Акутагава не игнорировал меня. Я был уверен, что он сейчас тоже страдает. Я хотел сказать ей об этом, но Миу смотрела на меня своими добрыми, чистыми глазами, так что я не смог. Её мягкие ладони тепло обнимали мои щеки.

— Всё в порядке, Коноха. У тебя есть я. Я единственная, кто на твоей стороне.

Я слушал эти сладкие слова, которые она шептала мне — точно так же, как и в средней школе — с болью; казалось, будто они вырывают куски моей плоти.

Я пообещал, что приду завтра снова, и закрыл дверь её больничной палаты.

Пока я шел по коридору, мой мозг затуманился от отвращения к самому себе, и возникло ощущение, будто грудь сейчас разорвется. Я знал, что это неправильно — знал, что должен во всем разобраться с Акутагавой и Котобуки.

Но я был жалок.

Я был трусом.

— Коноха-а-а.

Кто-то внезапно окликнул меня по имени, я вздрогнул и поднял глаза.

Подобная щенку девчонка с пушистыми волосами и дружелюбной улыбкой быстро шла через главный вестибюль.

— Это и правда ты, Коноха!

— Такэда…

Первогодка Такэда, работавшая помощницей в библиотеке, с задором остановилась прямо передо мной.

— Привет. Ты ведь пришел проведать Нанасэ, да? Я тоже. Ты уже домой?

— …Нет.

— О, ты только собираешься? Круто. Тогда пошли вместе.

Её большие глаза оглядывали меня, она с энтузиазмом озвучила приглашение, и от этого мое сердце еще сильнее почувствовало, будто его разрывают на части.

— Извини, я сегодня не могу.

— Что? Но…

Я снова извинился и направился к автоматическим дверям на выходе, словно спасаясь бегством.

— О… Коноха…

«Трус».

Мне показалось, будто кто-то стоящий прямо рядом со мной произнес это слово, и этот голос вонзился мне в ухо.

Этим же вечером мне позвонила Такэда.

— Что сегодня произошло, Коноха?

— Я просто внезапно вспомнил про одно дело, которое мне нужно было сделать.

— Ты уве-е-ерен? — спросила она весело-подозрительным голосом. — Нанасэ была просто в жуткой депрессии, так что точно что-то случилось.

Когда я ничего не ответил, Такэда слегка рассмеялась, сдаваясь:

— Ну, я уверена, что у тебя есть свои причи-и-ины. Нанасэ выглядела довольно подавленной, так что ты сам понимаешь, её парню стоит уделить ей внимание по этому поводу.

Ощущая, будто с моего сердца сдирают слой за слоем, я ответил:

— Угу. — Горло тут же перехватило, и дышать стало еще тяжелее.

— Серьёзно, ты там держись. О, кстати… я встретила младшего брата Токо в больнице.

— Рюто?

— Ага. У него были цветы, так что, думаю, он кого-то навещал. И ещё…

Голос Такэды внезапно оборвался, и её задумчивое молчание затянулось.

Как раз когда я начал что-то подозревать…

— Ой, извини. Ничего такого.

Она произнесла это слегка напевным тоном, после чего вернулась к своему обычному бодрому голосу:

— Мне пора идти. Спокойной ночи, Коноха.

— Хорошо, спокойной ночи.

На этом разговор закончился.

Я посмотрел на телефон, на котором завершился наш вызов, раздумывая, написать ли сообщение Котобуки или позвонить Акутагаве, но лишь прикусил губу и закрыл телефон.

***

Заметки:

Я просто не могла этого допустить, просто не могла этого вынести и сделала звонок. И повесила трубку прямо посередине разговора. Телефоны такие бесполезные.

Ах ты, прямолинейный, дерзкий ублюдок! Не смей произносить мое имя так, будто ты меня знаешь!

Но может быть… просто может быть… он сможет пригодиться.

Б, судя по всему, тоже терпеть не может её вида. Она сказала, что Коноха просто пользуется её влиянием.

План Б весьма хорош. Я уверена, что Коноха придет ко мне.