Шаг за шагом оно приходит

Перевод и редактура: ssuyn

Сегодня мне снова позвонили.

Стоило мне услышать этот истеричный трезвон, похожий на дикие вопли дерущихся котов, как волосы мгновенно встали дыбом, а тело затряслось. Мне казалось, будто раскалённые когти боли и дурноты, раздирающие живот изнутри, вот-вот доведут меня до безумия.

Насколько же спокойнее был бы мир без телефонов.

Телефон выплёвывает только гадкие, грязные, проклятые слова.

Их назойливые, злобные, несдержанные, мерзкие голоса, пропитанные миазмами, захламляют мусором мир, которому полагалось бы быть прекрасным.

Лучше бы все эти люди, из-за которых телефон так противно трезвонит, просто сдохли!

***

Пролог — Воспоминания вместо предисловия — Кем я хотел стать

Что такое настоящее счастье?

В одном из уголков вселенной был мальчик, который ломал над этим голову.

Моим счастьем была Миу.

Раньше стоило Миу оказаться рядом — и сердце ухало в груди, а когда Миу своим звонким, чистым голосом сочиняла истории, всё вокруг сверкало радугой.

— Я стану писательницей! Куча людей будет читать мои книги. И если это сделает их счастливыми — вот это будет классно!

В тёплых пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь листву, покачивая хвостиком, Миу сияющими глазами смотрела в будущее и рассказывала о своей мечте.

— Я сказала это только тебе, Коноха. Потому что ты особенный.

Она наклонила голову, как маленькая птичка, и заглянула мне прямо в глаза — насмешливо, тихим, красивым голосом.

— А какая у тебя мечта, Коноха? Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Лицо Миу оказалось так близко, что до него можно было дотронуться губами, — я взмок от волнения и не знал, куда деть глаза.

Я изо всех сил напрягал мозги, сжимая голову руками, и чуть не плакал от отчаяния: надо было отвечать. Щёки горели, и наконец я выдал:

— Хочу стать… деревом.

Сказал — и она расхохоталась. С тех пор прошло три года.

Я лишился своего святого места, а Миу исчезла из виду. Пережив тёмную пору затворничества, я стал обычным старшеклассником.

И вот, на исходе второго года старшей школы, всё ещё не зная, что такое счастье, и так и не став деревом, я писал «закуску» для литературной барышни в клубной комнате, выкрашенной закатом в мягкое золото.

***

— «Тень над Иннсмутом» Лавкрафта — это как втягивать в себя сырую рыбью кровь, знаешь ли.

Как обычно, после уроков. Токо с порога выдала это своё заявление — ни с того ни с сего. Я аж вздрогнул и замер с ручкой над недописанной историей-экспромтом.

Старые книги единолично владели комнатой в западном крыле третьего этажа. Стопки громоздились повсюду, и без того тесное помещение было ещё и пыльным.

Раскладной стул у окна был местом Токо. И сегодня она, как всегда, сидела там и читала. Тонкие чёрные косы, похожие на кошачьи хвосты, свисали ниже бёдер. Маленькие ступни в форменных носках бесцеремонно покоились на сиденье, а белые пальцы перелистывали страницы. За чтением она отщипывала от краёв листа маленькие кусочки и подносила их к розовым губам, а потом, с блаженным выражением лица, пережёвывала.

— Аххх, как вкусно. Эта свежесть, колющая ноздри. Прохладная, упругая текстура. Чего же ещё ожидать от величайшего творения Лавкрафта — мастера литературы ужасов, отца мифов Ктулху! Склизкая кислинка крови, обволакивающей язык, — это нечто!

Странно.

Токо вроде бы не любила страшные истории.

«Я литературная барышня, я так люблю все книги этого мира, что готова их поедать», — регулярно провозглашала она, но и у такой президентки были слабые места.

Ужастики и кровавую мясорубку, которые я нарочно стряпал для неё, она ела, то и дело шмыгая носом, хоть и уверяла, что «н-нормально, правда». Но сегодня Токо, казалось, взаправду упивалась вкусом тухлых рыбьих глаз и склизких фонтанов крови.

— Говард Филлипс Лавкрафт — американский писатель, родившийся в 1890 году. Его истории о возвращении Древних богов, властвовавших над землёй в незапамятные времена, после его смерти сложились в систему, известную ныне как мифы Ктулху. С тех пор десятки авторов, вдохновлённых этими жуткими и таинственными мифами, публикуют истории о Древних. Боги в этих историях похожи на морских тварей: осьминогов, кальмаров, рыб. У них извивающиеся щупальца или плавники, они склизкие и отвратительно пахнут. Вот это-то и делает их такими милыми и прелестными!

М-милыми?

Я моргнул, а её слова полились с удвоенной силой.

— «Тень над Иннсмутом» просто кишит миленькими рыбьими монстриками. Это же восторг. Юноша, главный герой, по пути заезжает в портовый городок Иннсмут. Город пропитан тошнотворной вонью, у жителей выпученные, немигающие глаза, узкие головы, и все они смутно напоминают рыб. Герой принимается распутывать тайну жуткой религии, связанной с этим местом, а между тем зловещая тень подступает всё ближе, накатывая, как волна. Охх, но, но, но — ладно, Иннсмут прелестен, но Дагон — это просто мечта! Для знакомства рекомендую «Зов Ктулху». Их стоит читать в паре. Это как сюрстрёмминг — сплошное объеденье!

— Сюрстрёмминг же считается самой вонючей консервой в мире? Там вроде как селёдка бродит…

Токо с удовольствием закивала.

— Именно. Вонь, до боли напоминающая ароматы помойной канавы, разносится на десятки метров, а вздувшаяся банка, в которой селёдка добродила до конца, извергает потоки зловонной жижи с убийственным духом. Ещё до того, как поднесёшь её к губам, нос морщится от убойного амбре, из глаз льются слёзы. Преодолеть все эти испытания и распробовать всем языком склизкую, солёную селёдку — это наслаждение ничуть не меньше, чем день рождения на том свете!

— Ты про то, что ты умрёшь.

Токо пропустила мою реплику мимо ушей и с аппетитом уписывала «Тень над Иннсмутом». Уже не «шурх-шурх», а «хрум-хрум». Она вырвала целую страницу и запихнула её в рот.

Что-то явно было не так!

Я пригляделся — и увидел, что форма на Токо с коротким рукавом.

Почему, спрашивается, посреди зимы? И разве клуб не должен быть на перерыве, пока она готовится к экзаменам?

— Коноха, ты написал мою закуску?

Токо обернулась ко мне и бодро улыбнулась. По спине у меня пробежал необъяснимый холодок.

— Д-да, — я протянул ей только что дописанную историю-экспромт. Она с восторгом приняла её и принялась есть.

Сегодняшние темы были: «маргаритки», «сямисэн» и «водное такси». Такие разные, что я измучился, связывая их воедино, — но вроде бы вышла та сладкая история о любви, какие Токо обожала.

— Фу.

Ч-что?!

Я ошалел от такого мгновенного приговора, а Токо, надув щёки и выпятив нижнюю губу, изрекла:

— Сахарная историйка, где мальчик играет на сямисэне на водном такси, а девочка нежно вынимает маргаритку из своей блузки и застенчиво вручает её ему, — никуда не годится. Надо так: куски плоти плывут по багровому океану, вздымая брызги крови, и тут является Дагон. Это как фруктовый сэндвич. Слишком освежающе, у меня от такого изжога будет.

— Но… Токо, ты же вечно требуешь от меня сладких историй!

— Нет! Что я люблю — это красная кровь, капающая из сырой рыбы!

Токо, не мигая, придвинулась ко мне вплотную — и лицо её стало угловатей, на щеках проступили жабры, уши обернулись плавниками, а между пальцами натянулись перепонки.

— Т-Токо! Ты сейчас гораздо больше похожа на гоблина!

— Что ты такое говоришь? Я литературная барышня, от макушки до пят. А ну-ка! Переделай это, Коноха! Напиши мне хоррор, заляпанный комьями склизкой крови

Лицо гоблинши с косами стало и вовсе рыбьим; она распахнула пасть и ринулась на меня.

От неё разило, как от помойки, и мне в лицо капала грязная вода. От потрясения у меня обожгло в носу, сознание померкло — и в следующее мгновение…

— Аггхх!!

Я проснулся в своей постели.

За занавеской было светло, воздух прохладен, и моё мокрое от пота тело мелко дрожало.

— Э-это был сон…

Сегодня начинался новый год — и надо же было начать его с такого кошмарного сна! Плечи мои опустились, и я выбрался из постели

Когда я спустился в гостиную на первом этаже, младшая сестрёнка приветствовала меня совсем по-взрослому:

— С Новым годом, Коноха.

— С Новым годом, Маика.

Я погладил её по голове — она подняла лицо и счастливо захихикала.

— С Новым годом, Коноха! Суп с запечёнными моти готов! — позвала мама из кухни. Отец уже сидел за столом и, прихлёбывая тёплое сакэ, был в отличном настроении.

— А, Коноха, Маика! Вот ваши деньги на Новый год.

— Уррааа, спасибо!

— Спасибо, пап.

Все сели за стол, и под новогоднюю передачу по телевизору мы ели суп и другие традиционные блюда, приготовленные мамой.

— Спасибо, мам.

Расправившись со своей порцией, я сходил в комнату, надел пальто и вернулся.

— О, ты куда-то, Коноха? — спросила мама.

— Ага. Мы с одним человеком договорились сходить в храм.

Мама тут же подобрела, и губы её расплылись в счастливой улыбке.

— С другом из школы?

— Э-э… да.

Запинка вышла оттого, что я вдруг не знал, можно ли назвать её «другом».

Сердце засуетилось, я засмущался. Не дав маме расспросить меня подробнее, я бросил «я скоро» и поспешно выскочил из гостиной.

Когда я открыл входную дверь, в лицо мне ударил колючий холодный воздух.

Я полной грудью вдохнул первый ветер нового года и заглянул в почтовый ящик.

О, новогодние открытки.

Я достал пачку, стянутую резинкой, и стал перебирать.

Вот от Акутагавы. Писано кистью. Ну ещё бы…

Глядя на эти строгие иероглифы, я невольно проникся уважением.

А вот от Такэды. Её округлые буковки и милые рисульки — типичная Такэда.

Была и открытка от Токо, выведенная очень старательным почерком.

Такой каллиграфии и такого слога никак не ждёшь от той, что обычно грохочет стулом и закатывает истерики: «Я голоднаяяя! Напиши мне что-нибууудь!» Наверное, помнила, что открытку будут читать мои родители. Вот что значит — держать фасон.

Токо время от времени звонила к нам домой, и мама её расхваливала: «Такая вежливая девочка, такая собранная». Узнай она, что на деле Токо — гоблин, который рвёт книги и жрёт их, — разве не рухнула бы в обморок? Хотя сама Токо возразила бы: «Я не гоблин. Я простая литературная барышня».

— Какого чёрта…?

Руки мои замерли: среди открыток обнаружилась странная.

Это ещё что?

Ни единого слова — только существо, похожее на птицу с раздутым тельцем и прилепленными крыльями. Две палки, торчащие из головы, — это клюв? Но они смахивали и на рожки. Морда вроде кошачьей, а изо рта свисает длинный язык.

Как детские каракули. Неужели кто-то из одноклассников Маики прислал?

Пора было собираться на встречу, и я сунул пачку открыток обратно в ящик и вышел

***

— И-Иноуэ…

Котобуки ждала меня у магазина у дома возле станции — разрумянившаяся до предела. Волосы собраны, поверх милого кимоно с цветочным узором — шаль. Дыхание вырывалось белым паром.

— Прости, что опоздал! Ты что, ждала на улице? Мы же вроде договаривались встретиться внутри.

Котобуки засуетилась и пробормотала:

— Просто хотелось подышать ветерком.

— Но разве не холодно?

Она поджала губы и сердито ответила:

— Н-ничуть.

— О как? Ну, пойдём тогда.

— …Ладно.

Хм? Что такое?

Глаза её вдруг опустились, и вид был такой, будто она разочарована.

А…!

До меня дошло.

— У тебя милое кимоно.

Глаза её тут же распахнулись, и она затараторила:

— Это бабушка дала мне его надеть. На Новый год… Мы каждый год так. Ничего особенного в этом году!

Я смотрел, как она, красная, размахивая рукавами, выкручивается, и губы мои сами собой растянулись в улыбке.

Раньше я не очень-то понимал, что у Котобуки на уме, а теперь стал чуть-чуть улавливать: вот она до смерти смущена, вот она рада, что я её похвалил.

Мне и самому стало почему-то неловко, и в груди разлилось что-то тёплое.

Мы шли к храму бок о бок.

— Я получил твоё новогоднее сообщение, — сказал я.

— И я твоё, — тихо отозвалась она.

Счастливая, она зарделась.

Каждый раз, когда я видел это кроткое, девичье выражение — полную противоположность её привычной свирепости, — сердце у меня ёкало.

После сочельника мы обменялись несколькими сообщениями. У Котобуки они всегда выходили чуть неуклюжими. Но сквозь это проступало такое старание, и в них было такое обаяние.

Всего за несколько дней расстояние между нами чуточку сократилось.

Храм был битком набит паломниками.

Мы встали в конец очереди и лишь через полчаса добрались до ящика для подношений.

Мы бросили каждый свою монетку и, хлопнув в ладоши, склонились к молитве — совсем рядом друг с другом.

Я молился, чтобы в этом году не случилось ничего крупного и всё шло своим чередом. И, как часть этого, — чтобы Токо поступила в университет.

Взглянув вбок, я увидел, что Котобуки молится с зажмуренными глазами и намертво сведёнными бровями, с губами, сжатыми в нитку, — с самым сосредоточенным выражением лица, какое я когда-либо видел.

Вид у неё был суровый, даже сердитый.

Интересно, о чём она так молится? Наверное, о чём-то очень важном.

Пока я разглядывал её, Котобуки открыла глаза.

Заметив мой взгляд, она мгновенно вспыхнула.

— А! Чего ты на меня смотришь?!

— Я уже закончил.

— Мог бы и сказать.

— Ты так истово молилась, что я не решился тебя отвлекать. О чём ты так самозабвенно просила?

— Э-это тебя не касается! Ну ты и… как можно вот так пялиться на лицо девушки…?

Котобуки быстро зашагала вниз по ступеням.

Она попыталась идти против потока толпы — и её едва не снесло, глаза её полезли на лоб.

— Ай!

— Котобуки!

Я схватил её за руку и дёрнул обратно.

Рука её в моей ладони чуть дрогнула — будто от неожиданности.

— Осторожнее надо. Людей же полно.

Котобуки смотрела на меня снизу вверх, пунцовая; потом робко опустила глаза и нерешительно сжала мою руку в ответ.

Мне стало спокойно, и я рассмеялся.

— Так мы хотя бы не потеряемся.

— Д-да.

Как мило она это сказала — тихо-тихо.

Пальцы у неё были холодные и неподатливые, переплетённые с моими. Может, волновалась. Честно говоря, я и сам порядком смущался.

Мы медленно шли, влекомые потоком толпы.

Котобуки, опустив голову, молчала, а потом вдруг произнесла — едва слышно, тонким голоском:

— Эм… Мне нужно спросить тебя кое о чём странном.

— Да?

— У тебя… нет ли родинки… под правой ягодицей?

От такого неожиданнего вопроса я обернулся и уставился на неё.

Лицо её стало ещё, ещё краснее, и она затараторила:

— Э-это не то, что ты подумал! Я сейчас увлекаюсь чтением по родинкам и… и вот подумала про тебя.

— Под ягодицей у меня родинка есть. Но откуда ты знала?

— Есть?!

Лицо Котобуки перекосилось, будто её огорошили страшным известием. Потом она снова засуетилась:

— А-а-акутагава мне рассказал. Значит, родинка всё-таки есть. Хм… понятно, понятно.

Лицо её опускалось всё ниже и становилось печальным и кислым.

Интересно, когда это Акутагава видел мою родинку? Может, на уроке в бассейне. И что значит родинка под правой ягодицей?

— Что?! Эм, это… о! Пойдём вытянем омикудзи?

Омикудзи — это традиционные японские бумажные предсказания судьбы, которые можно получить в синтоистских и буддийских храмах.

Котобуки потащила меня к прилавку, где продавали гадательные бумажки.

— Нельзя побывать в храме и не вытянуть омикудзи. Давай!

— Эй! Если ты будешь так тащить, я упаду.

Что это с ней? Теперь она вдруг развеселилась.

За прилавком была подрабатвающая мико; она тряхнула для нас прямоугольный ящичек. Из него выскользнула длинная палочка, и мы взяли белый листок с номером, написанным на её конце.

Мико — это храмовая служительница в синтоизме, традиционной религии Японии.

Мы отошли под большую сливу и развернули свои омикудзи.

— Ох…

Котобуки издала звук, похожий на визг. Я глянул на свою бумажку и пробормотал:

— У меня «большое несчастье».

— Что?!

Подняв глаза, я увидел, что Котобуки побелела, всё ещё сжимая своё омикудзи. Я заглянул в него — там тоже было «большое несчастье», в точности как у меня.

— К-как это мы оба такое вытянули?

Плечи её дрожали. В глазах даже навернулись досадливые слёзы.

— Да не переживай ты. Смотри, вон там ветка — привяжем их к ней и забудем.

Омикудзи завязывают на ветки деревьев или специальные стенды в японских храмах, чтобы «оставить» неблагоприятное предсказание или закрепить хорошую судьбу.

— Нет! Давай вытянем ещё раз.

— Но, Котобуки…

Не стоило так убиваться из-за этого.

Неужели девушки так переживают из-за таких вещей?

Котобуки надулась, выпятила грудь и зашагала обратно к прилавку с омикудзи.

И тут рядом послышались весёлые голоса:

— Уиии! У меня «большая удача»!

— Эй, у меня тоже!

— Ура! Вот было бы ужасно начать год с «большого несчастья».

— Да их туда и не кладут даже.

Котобуки выразительно зыркнула в сторону беззаботной парочки — их разговор её явно задел.

Но мне показалось, что я узнал мужской голос.

— Рю, привяжи и моё омикудзи!

— Хитрюга. И моё тоже!

— И моё!

Там была не одна девушка! А ещё они звали его Рю!

Глаза Котобуки округлились.

По ту сторону сливы, обаятельно улыбаясь трём девушкам, стоял Рюто — сын семьи, у которой жила Токо.

Рюто тоже заметил нас, и на его красивом лице расцвела дружелюбная улыбка.

— О, это же Коноха? Не ожидал встретить тебя здесь. Ты что, на свидании с Котобуки?

— Мы, э-э…

Я покосился на Котобуки — она отвернула пылающее лицо в сторону.

— Эм, а ты как тут?

— Я на свидании, — ответил он невозмутимо, ни капли не смущаясь.

— Да, Рю на свидании со мной.

— Нет, он со мной.

— Со мной — правда же, Рю?

Девушки завелись.

Эх. Ни капли не изменился с новым годом.

Котобуки, судя по всему, не понравилось, как Рюто стравливает девушек, ничуть не вмешиваясь, и она одарила его критическим взглядом. Разумеется, Рюто это не тронуло; он был невозмутим. Зато его глаза тем временем скользили по Котобуки — и он выдал:

— Мне нравится твоё кимоно. Красивой девушке всё идёт.

Он добродушно рассмеялся.

Лицо Котобуки становилось всё более раздражённым, как вдруг зазвучал шопеновский «Печальный этюд» — «Tristesse».

— Ой, п-простите.

Котобуки вдруг засуетилась. Она достала розовый мобильник и, не сводя с него глаз, отошла в сторону.

Рюто состроил серьёзную мину и шепнул мне на ухо:

— Это от парня.

— Ты о чём?

— Ох, опыт и интуиция мне подсказывают — точно. Если бы звонила семья или подруга, она бы так не дёргалась. Вернётся и скажет, что это бывший пытается помириться.

— Ооо, как драматично!

— Такие вещи часто случаются, знаешь ли.

— Ага.

Даже три девушки, которые только что препирались, теперь согласно закивали, как лучшие подруги. Рюто, воодушевившись, даже выдал:

— Такие с виду строгие девушки на удивление склонны к изменам. Смотри, Коноха, как бы тебе не наставили рога.

Мне показалось, или это был камень в мой огород?

— Это ты про себя. Я расскажу Токо, что ты мутишь с тремя сразу.

При этих словах Рюто скис и жалобно воззрился на небо.

— Пощади, Коноха! Она же снова меня сумкой огреет!

Значит, с Токо он всё-таки не станет связываться.

Тут Котобуки подбежала обратно.

— Простите. Срочное сообщени. Но… теперь всё в порядке.

Сказала она это как-то очень уж напряжённо.

— Рю, не будем им мешать. Пойдём.

— Я хочу сладкого вина!

— Я хочу караоке!

— Ладно-ладно. Пойду с вами, ребята, — сказал Рюто.

— Покааа!

Мы с минуту ошалело смотрели, как компания Рюто бодро удаляется.

— Эм… может, выпьем чего-нибудь?

— …Да.

Мы зашли в семейный ресторан.

— Ты сменила мелодию звонка, да?

— Что?

— Она другая, не та, что я слышал раньше.

Я назвал хит одной поп-звезды — и руки её, копавшиеся в десерте, замерли, а сама она на глазах покраснела.

— Это… только для тебя, — сказала она сбивчиво.

— Только для меня?

— Я меняю мелодию в зависимости от того, кто звонит… для друзей, для семьи и так далее. — Она надулась и взглянула на меня исподлобья, воинственно, но глаза её тут же снова стали робкими. — Эту песню я поставила только для тебя.

— О-о…

Ой-ой, у меня тоже загорелось лицо.

Я почти не сомневался, что это была изящная, приторно-сладкая песня о любви, где милый голосок поп-звезды выводил в припеве «люблю тебя, люблю тебя».

— А ты разделяешь мелодии, Иноуэ?

— Нет, у всех одна.

— О. — Котобуки закусила губу.

В этом было что-то трогательное, и я улыбнулся.

— Но я хочу попробовать поменять. Тогда сразу будет понятно, кто звонит, — удобно. Какую песню поставить тебе? Есть пожелания?

Котобуки подалась вперёд.

— Тема из «Красавицы и Чудовища».

Выпалила — и тут же отпрянула, смущённая, и уткнулась ложкой в десерт, пару раз звякнув ею о блюдце.

— Эм… когда была маленькой, я посмотрела диснеевский фильм и просто влюбилась в него. Мелодия красивая, но и слова очень хорошие. Японскую версию я просто обожаю. Когда выбирала мелодию для тебя, не знала, что поставить. И вот…

— Понял. «Красавица и Чудовище». Тогда для тебя будет эта мелодия.

Я достал мобильник, раскрыл его и начал заходить на сайт с мелодиями, но Котобуки в панике меня остановила.

— Нет, дурак, не ищи это здесь! Не слушай!

— Почему?

— Нет, нельзя, нет!… П-поменяешь дома, потихоньку.

Её намертво сжатые губы выглядели так грозно, что я едва не рассмеялся.

Котобуки ела десерт, насупившись.

Всё ещё улыбаясь, я сказал:

— Слушай, а хочешь на следующей неделе сходить в кино?

— Правда? — Голова её мигом взметнулась.

— Конечно. Что хочешь посмотреть? Может, сейчас идёт что-то диснеевское?

— А ты? Какие фильмы ты обычно смотришь?

— Хм-м…

Где-то в глубине груди защекотало. Но приятно.

Разговоры с Котобуки о вкусах, выбор фильма, договорённость о времени и месте встречи.

Эта простодушная, смущающая, щекотная беседа тянулась так долго, что я забыл о времени.

***

— Эм… я постараюсь! Так что… рассчитываю на тебя в этом году!

Когда мы разошлись, на перекрёстке, уже начавшем темнеть покойным вечером, Котобуки, разрумянившаяся, глядя на меня снизу вверх, выпалила это, сбивчиво дыша, и опустила голову.

— Я тоже. Мне сегодня было очень весело, — ответил я с улыбкой, и по лицу Котобуки тоже медленно разлилась улыбка — мягкая, как вечерний свет.

— Я жду нашего похода в кино! Я тоже тебе напишу. П-пока! — прошептала она застенчиво и поспешила прочь, и рукава её кимоно трепетали. Я смотрел ей вслед с лёгким сердцем.

Дома моя доля новогодних открыток уже лежала на столе.

— Хм? Эта открытка…

Та самая, что я видел перед уходом, — чудовищная помесь птицы и кошки. Я подумал, что среди моих затесалась чья-то из Маикиных, и проверил адрес — там детски-неровными буквами было выведено: «Конохе Иноуэ».

Это мне?

Но имени отправителя на открытке не было нигде.

Может, чья-то шутка…

Я отложил открытку, не задумываясь особенно.

Сел в кресло, раскрыл мобильник и стал искать мелодию «Красавица и Чудовище». Скачал версию в виде музыкальной шкатулки.

Ах, эта песня…

Дуэт Селин Дион и Пибо Брайсона. Я слышал его в рекламе. Спокойная, нежная песня. Заодно я нашёл текст японской версии.

Чудесная повесть любви

Рука в руке, несмелая ласка

Лишь на чуть-чуть, шаг за шагом оно приходит

Добрый поступок открывает двери любви

Похоже, при переводе песню немного переосмыслили.

Я вспомнил тот холодок и неловкость, когда в толпе держал Котобуки за руку, — и сердце сладко сжалось.

В моём чувстве не было пылкой страсти, но… несмело, шаг за шагом.

Может быть, мы и правда становились ближе.

Я купил и скачал английскую версию в исполнении Селин Дион и в ту ночь слушал её в наушниках снова и снова.

Закрыв глаза, я видел снова и снова счастливую улыбку — мягкую, как последний свет заходящего солнца, — которую Котобуки подарила мне на прощание.

Сообщение о том, что она не сможет прийти, пришло за день до похода в кино.

«Прости. Я не смогу завтра. Может быть, я не смогу звонить и писать тебе какое-то время».

Причины она не назвала.

На сообщение, которое я отправил в ответ, тоже не было ответа.

Я не знал, почему она вдруг отменила наши планы.

Два дня в груди росла смутная тревога, и вот мне позвонила по мобильному Такэда.

— О, Коноха! Беда! Нанасэ травмировалась, она в больнице. Говорят, упала с лестницы!

***

Ты и правда опасный, высокомерный и эгоистичный, я тебя ненавижу и презираю.

Как ты можешь быть так жесток и так ранить меня?

Ты смотрел и смеялся, пока моё сердце кромсало сверкающее прозрачное лезвие, пока я кричала, истекая зловонной кровью, и корчилась от боли. Ты небрежно наступил мне на спину, когда я колотила кулаками по земле и рыдала.

О чём вы говорили с Харагути? Куда ты ходил с Минэ? Ты думал, я не знаю?

И как ты ловкими речами обвёл Харагути вокруг пальца, и как позволил Минэ трогать себя, и как вы вместе плескались в воде, — я всё это знаю. Я видела своими глазами.

Потом моё тело бросили в синее пламя, и я испытала боль, будто меня всю тыкали раскалёнными железными шампурами, пока я не изошла кровью.

Ты всегда, всегда смотрел на мои страдания и смеялся от удовольствия.

А потом прижимался ко мне, крал у меня всё подряд и разрушал меня.

Так что ты ведь простишь меня, если я отомщу тебе, правда?