Почему умерла Миу Иноуэ

Перевод и редактура: ssuyn

— Че-е-его-о-о?! Навестить? Ты обязан это сделать. Это даже не обсуждается!

На другом конце провода с возмущением вопила Такэда.

— Но когда я написал Котобуки, она ответила, чтобы я не приходил.

Я находился в полном замешательстве.

Само по себе стало неожиданностью то, что Котобуки отменила поход в кино и за день до запланированной встречи попала в больницу. Но когда от неё наконец пришёл ответ, он оказался резким: она заявила, что ей ужасно стыдно, поэтому навещать её не нужно. Я не понимал, как к этому относиться.

Она объяснила, что молчала о своей госпитализации лишь потому, что снова угодила в ту же больницу, где лежала летом, и почувствовала себя из-за этого полнейшей дурой.

Не то чтобы я не понимал её чувств, но…

Когда мы с Токо приходили к ней летом, Котобуки постоянно что-то бубнила себе под нос, находилась в ужасном настроении, а когда мы оставались в палате наедине, и вовсе отворачивалась, будто я ей обуза.

Зная характер Котобуки, я догадывался, что она просто не хочет показывать свою слабость. Возможно, она правда не желала моего прихода. Если я заявилюсь вопреки её просьбе, не заденет ли это её ещё сильнее?

После долгих мучений я решил попросить совета у Такэды через сообщение, но та сразу же перезвонила, чтобы отчитать меня:

— Ты абсолютно не разбираешься в женских чувствах! С девчонками вроде неё всегда так: даже если они напускают на себя строгость, в глубине души им, конечно же, хочется, чтобы ты пришёл. Боже, ты просто безнадёжен! В кои-то веки всё наладилось, а тут парню лень навестить свою девушку в больнице. Хуже не придумаешь! Нанасэ же сейчас запла-а-ачет! — тараторила она милым, точно у персонажа мультфильма, голосом.

— Может, ты и права…

— Ещё бы я была не права! — отрезала она решительно, и я окончательно утвердился в мысли навестить Котобуки.

На следующий день я попросил в флористическом салоне составить небольшой букет из розовых роз и прихватил с собой свечи в форме клубники с ароматом спелых ягод, после чего отправился в больницу.

— Так, посмотрим… Палата Котобуки…

Я уже бывал в этом просторном коридоре, пропахшем лекарствами. Я шёл вдумчиво, сверяя номера палат, как вдруг:

— Иноуэ.

Кто-то окликнул меня по фамилии, и я поднял глаза. Передо мной стоял Акутагава в чёрном кофте, джинсах и с окаменевшим лицом.

— Пришёл навестить Котобуки?

— А? Ты знал, что она в больнице?

Тень легла на глаза Акутагавы, и его привлекательное лицо едва заметно исказилось.

— Ага… Она сама сказала мне минуту назад.

Мать Акутагавы уже долгое время лежала без сознания на больничной койке.

Так что в его присутствии здесь не было ничего странного — должно быть, он пришёл проведать мать.

— Ты уже заходил к ней?

— Угу, — туманно ответил он.

Я недоумевал, что происходит.

Почему он так взвинчен?

— Насколько всё плохо? Ничего серьёзного?

— Она в порядке. Говорят, скоро выпишут.

— Вот и хорошо. Но я слышал, она упала с лестницы. Интересно, где именно? На станции, что ли? Она тебе что-нибудь рассказала?

— …Нет.

Акутагава с явной мукой отвёл взгляд и замолк.

Затем он медленно разомкнул губы:

— Палата Котобуки вон там. Она выглядит довольно уставшей, так что лучше не задерживайся долго.

— Понял. Спасибо.

Я поблагодарил его и пошёл дальше. В тот же миг я ощутил на себе чьё-то пристальное внимание. Обернувшись, я увидел, что Акутагава всё так же стоит в коридоре и провожает меня напряжённым взглядом.

Может, он переживает за меня? Напрасно, я ведь не ребёнок и в состоянии сам найти нужную палату.

— А, вот она.

Я остановился перед дверью с номером, который выписал на бумажку. Рядом висела табличка с фамилией «КОТОБУКИ».

Изнутри доносились голоса.

Интересно, это её соседки по палате?

Я постучал и плавно потянул дверь на себя. Из четырёх коек в палате были заняты две: на меня уставились старшеклассница и миниатюрная пожилая женщина.

— Извините. Я пришёл навестить Нанасэ Котобуки.

— Нанасэ сейчас нет, — с живой улыбкой ответила девушка.

Следом подала голос старушка:

— Но она скоро должна вернуться с процедур.

— Понятно.

Обе предложили мне подождать внутри, однако я смутился и предпочёл выйти в коридор. Пока я стоял там, витая в облаках, передо мной неожиданно возникла знакомая фигура.

— Коноха?

— Токо!

Закутанная в тёмно-синее дафлкот и одетая в школьную форму — хотя шли зимние каникулы, — Литературная барышня с длинными косами заметила розовый букет в моих руках, и её лицо озарилось улыбкой.

— Ты тоже пришёл проведать Нанасэ?

— Да, но… тебе точно можно не готовиться к экзаменам? Экзамен уже на носу. Надеюсь, ты больше не решаешь задачки за второй класс?

Токо возмущённо фыркнула:

— Я решаю задания для выпускников, как и положено! А вот получаются они у меня или нет — совсем другой вопрос.

— Если они не получаются, то ситуация звучит довольно жутко, не находишь?

— Боже, Тиа только что сообщила мне, что Нанасэ снова попала в больницу. Я так перепугалась, что сразу прибежала сюда! Пожалуйста, не донимай меня этой нудятиной. От твоих нотаций травмы Нанасэ только усугубятся.

— Не думаю, что между твоими экзаменами и состоянием Котобуки есть хоть малейшая связь. К тому же её сейчас нет в палате.

— Ой, правда?

Огромные тёмные глаза Токо округлились, ресницы затрепетали. Затем она тихонько хихикнула:

— Тогда я тоже подожду здесь, — промурлыкала она и слегка прислонилась хрупким плечом к стене. — Кстати, я получила твою новогоднюю открытку прямо первого января!

— И кто же с пеной у рта требовал, чтобы я её отправил?

— Но ведь начинать новый год без твоих угощений — абсолютно не дело!

— Между прочим, составить импровизированный рассказ на одной-единственной открытке было той ещё морокой.

— Спасибо тебе. Вышло очень вкусно! Легко и свежо, будто укусил замороженный рисовый пирожок с начинкой из мороженого.

Токо прикрыла глаза и сладостно вздохнула.

Каждый раз, когда она так прямо хвалила меня, где-то глубоко в груди становилось щекотно и неспокойно. Именно поэтому я случайно выдумывал всякую дичь, от которой Токо потом верещала: «Фу-у-у, какая гадость!». Однако сейчас Токо готовилась к поступлению, и если бы я накормил её чем-то странным и случилось бы худшее, вышло бы совсем нехорошо.

Пропахший медикаментами коридор погрузился в такую тишину, что, казалось, я мог слышать даже её дыхание. Меня посетило странное чувство, будто во всём этом огромном белом здании остались только мы с Токо.

— А куда ты планируешь поступать?

Я слышал, что она безрассудно подаёт документы только в государственные университеты, но не знал, какой из них у неё на первом месте.

Интересно, он в нашем городе или где-то неподалёку?

Или, может быть…

— Ну, в Токийский университет и…

— В Токийский университет?! — от неожиданности я не сдержался и выкрикнул это во весь голос. Но тут же вспомнил, что нахожусь в больнице, и спохватился, понизив тон: — Ты же шутишь, да? В какой это стране существует Токийский университет, куда может поступить человек с нулём или тремя баллами за математику?

Токо лишь отмахнулась:

— Не вредничай, Коноха. Когда я говорю «Токийский университет», я имею в виду именно его! Священную обитель, где провели юность Огай, Сосэки, Дадзай и Акутагава. Самое прославленное учебное заведение Японии с его Красными воротами, прудом Сансиро, аудиторией Ясуда и аллеями гинкго!

— Ты перепутала университет с местом для экскурсий? Ты серьёзно собралась туда подавать?

— Абсолютно. Каждый абитуриент обязан хотя бы раз замахнуться на Токийский университет! Для круглых отличников это, конечно, другое дело. Но если уж суждено потратить лишний год на подготовку к пересдаче, то согласись — фраза «Я провалила экзамены в Токийский» звучит куда солиднее!

— Зачем ты вообще думаешь о том, как лучше преподнести свой провал?!

Мне хотелось схватиться за голову.

О боже, эта девчонка точно не поступит.

Она уже смирилась с тем, что останется на второй год.

Верните мои пятьдесят иен, которые я бросил в ящик для пожертвований!

— Шла бы ты домой, Токо. Может, это уже бесполезно, но тебе стоит поучиться.

— Чего? Но как же Нанасэ…

— Навестишь её в другой раз. Я тоже собираюсь уходить, так что иди домой и порешай математику.

Прошёл уже почти час. Возможно, её обследование затянулось.

С улицы донёсся звон колокола, возвещающий о наступлении трёх часов дня. Это били музыкальные часы, установленные возле станции.

Токо вздохнула:

— …Ладно. Очень жаль, но давай хотя бы оставим цветы.

Мы вернулись в палату Котобуки, поставили наши букеты в одну вазу, оставили для неё записку и покинули больницу.

— Коноха, а ты встречаешься с Нанасэ? — спросила Токо, когда мы шли под свинцовым небом, из которого вот-вот должен был пойти снег с дождём.

Её тон был совершенно непринуждённым, будто мы обсуждали какую-то обыденную вещь.

Однако глубоко в груди у меня заскребло чувство вины, и я лишь пробормотал:

— …Ну, знаешь.

Наверное, причина, по которой я не мог открыто посмотреть Токо в глаза, крылась в банальном смущении.

Или же дело было в чём-то другом?

Я продолжал идти вперед, не поднимая взгляда, и Токо ласковым, по-сестрински тёплым голосом произнесла:

— Понятно. Смотри не вздумай изменять ей, как Рюто.

Моё сердце снова болезненно сжалось. Сделав наигранно-грубый вид, я буркнул:

— Да я при всём желании не смог бы вести себя как Рюто.

Чтобы перевести тему, я стал рассказывать о том, как на Новый год встретил Рюто в храме в окружении кучи девчонок. Токо тут же сурово нахмурилась:

— Честное слово, этот мальчишка… на всё готов.

Судя по всему, как старшая сестра она искренне переживала за младшего брата, который бабник и вечно ввязывался в драки. Она досадно пробормотала что-то себе под нос.

Возможно, в глазах Токо я был точно таким же, как Рюто, — младшим братишкой, за которым нужен глаз да глаз.

От этой мысли мне почему-то стало тоскливо.

Мы молча дошли до развилки, где наши пути расходились.

Там выражение лица Токо снова стало мягким и обволакивающим. Она спросила:

— Ты завтра снова пойдёшь к Нанасэ?

— Собираюсь, да.

— Я завтра не смогу, но ты передай Нанасэ от меня, чтобы она не перенапрягалась на физиотерапии, хорошо?

— Ладно, передам.

Услышав мой ответ, Токо одарила меня чистой, как родниковая вода, улыбкой и удалилась.

Шагая по краю оживлённой проезжей части, я погрузился в раздумья.

Котобуки действительно стала мне небезразлична.

Я надеялся, что дистанция между нами продолжит сокращаться.

А когда закончатся экзамены, пройдёт мрачная зима и наступит лето, Токо выпустится. И вот тогда расстояние между мной и Токо, наоборот, станет неизмеримо больше.

Показалось, будто небо над головой стало ещё темнее и тяжелее.

«Интересно, в какой университет будет поступать Токо?» — подумал я.

Размышляя о том, есть ли хоть один государственный вуз, куда Токо могла бы поступить и до которого можно добраться на поезде, я зашёл в минимаркет.

Проходя мимо стойки с прессой, я зацепился взглядом за заголовок одного из еженедельных журналов.

Меня словно током ударило.

Колени подкосились прямо на месте от одного лишь вида имени: Миу Иноуэ.

Этот журнал был забит желтизной и фейками — я часто видел его рекламу в поездах. В любое другое время я бы просто прошёл мимо.

Пройти бы и сейчас… если бы когда-то я сам не был той самой Миу Иноуэ — прекрасной юной девушкой, которую величали загадочным гением литературы.

«Таинственная Миу Иноуэ покончила с собой?!»

Горло сдавило так, будто меня обхватила чья-то когтистая лапа, а кончики пальцев мгновенно остыли.

С трудом сглотнув подступивший к горлу комок, я дрожащей рукой взял журнал, сообщавший о моей смерти, и направился к кассе.

***

Едва за мной закрылась дверь моей комнаты, я, даже забыв включить обогреватель, прямо в куртке погрузился в чтение статьи.

«Миу Иноуэ в свои четырнадцать лет стала самой молодой обладательницей премии журнала литературы за всю историю, а её произведение превратилось в колоссальный бестселлер. Так почему же она исчезла? Её называли загадочным гением и избалованной красавицей — так почему она не написала продолжение?».

Как утверждалось в статье, сразу после публикации премированного рассказа Миу покончила с собой, спрыгнув с крыши средней школы, в которой тогда училась.

На самом же деле под псевдонимом Миу скрывалась самая обычная ученица столичной средней школы. В статье описывалось, как, будучи изгоем среди одноклассников, она на переменах непрерывно писала истории, бывшие её единственным увлечением.

Далее приводились свидетельства её одноклассников: «После того как книга Миу Иноуэ получила ту премию, мы все обсуждали, что автор — это, скорее всего, Х. У них ведь даже имена совпадали! Да и когда мы прочитали победивший рассказ, там были описания, явно списанные с нашей школы».

Кроме того, по словам очевидцев, сразу после вручения премии она стала вести себя странно: «Она всегда была заносчивой и делала вид, будто не хочет дружить с такими, как мы. Но примерно в то время она стала особенно раздражительной и часто уходила домой раньше времени. Мы думали, она занята написанием продолжения, но… у неё испортилась кожа, глаза были вечно красными, и выглядела она так, словно смертельно больна».

И наконец, одноклассники упомянули следующее: «Мы показали книгу Миу самой Х и спросили: "Это ты написала?". А она посмотрела на нас таким жуткой взглядом, выхватила книгу и швырнула её на пол! Потом начала топтать её ногами и закричала: "Не ваше собачье дело!". И уже после этого Х спрыгнула с крыши».

Девушка выжила, но перевелась в другую школу, и никто не знал, куда она исчезла.

Миу Иноуэ — короткая вспышка гениальности, явившаяся подобно комете в литературном мире, — скорее всего, больше никогда не явится свету. В тот миг, когда Х бросилась с крыши, она убила писателя Миу Иноуэ.

Так заканчивалась статья.

Я сжал страницы в кулаке и со всей силы выдрал их из журнала.

Я яростно рвал их на кусочки нечувствительными, заскорузлыми от холода руками. Сердце скрутило от боли, а голова раскалывалась так, будто её рассекали пополам.

Я не знал, были ли слова одноклассников правдой или выдумкой автора статьи. Но то, о чём писали на этих страницах, не имело никакого отношения к Миу Иноуэ — ко мне!

Это была моя Миу!

Зачем эта бульварная газетёнка перепутала Миу со мной и написала о ней такую мерзость?!

Миу не была Миу Иноуэ.

Ею был я.

Глаза застлало алой пеленой гнева, в горле всё горело.

Эта… эта статья просто отвратительна! Паскудная статья, смешавшая чужое имя с грязью ради праздного любопытства!

А-а, но ведь… Котобуки тоже говорила это: «Девочка, с которой ты вечно водился в средней школе, — это ведь и была Миу Иноуэ?».

Миу всегда писала истории на отдельных листочках, твердила, что хочет подать заявку на премию для начинающих авторов, да и имя у неё было «Миу». Когда Миу Иноуэ одержала победу, Котобуки подумала, что выиграла именно она.

Было бы странно, если бы другие наши одноклассники не подумали то же самое. На самом деле это выглядело куда естественнее, чем мысль о том, что Миу Иноуэ — это я, обычный, неприметный ученик, который вечно лип к Миу и только и делал, что слушал её рассказы.

От этой мысли по спине пробежал мороз, а к голове подступила тошнотворная круговерть.

В то время, когда мне вручали премию, я находился в полном оцепенении, ведь у меня и в мыслях не было побеждать. К тому же Миу перестала со мной разговаривать, я абсолютно не знал, что делать, и был слишком поглощён собственными проблемами, чтобы заметить распускаемые одноклассниками слухи.

Как они могли поверить, будто Миу — это и есть Миу Иноуэ?!

Но ведь Миу знала об этом!

Упоминание в статье о том, как она швырнула книгу Миу Иноуэ на пол и принялась топтать её ногами, больно полоснуло по сердцу.

Что чувствовала Миу, слыша сплетни одноклассников? Что творилось у неё в душе, когда ей приходилось терпеть на себе их взгляды, полные любопытства и зависти?

Я ведь был свято уверен, что главную премию получит Миу и именно она станет писателем, а не я! Это ведь была её мечта! Она шептала о ней только мне!

Я сам говорил ей: «Я знаю, что ты возьмёшь гран-при. Я болею за тебя!».

Я рвал и рвал бумагу, но ядовитые слова въелись в мозг и не желали исчезать. Я порезал руку о острый край листа, выступила жгучая кровь, но я продолжал с остервенением кромсать газету.

— Кх-х…

К горлу подступила тошнота, разум пылал. Я упал на колени прямо посреди бумажных обрезков, судорожно впившись пальцами в одежду на груди и практически избивая сам себя.

Дыхание перехватило судорогой, я не мог сделать ни вдоха…!

Я корчился на полу, утыкаясь лицом в ковёр, из горла вырывались стоны. Хлынувший пот мгновенно лишил тело последнего тепла.

Всё это время я изо всех сил пытался не думать об этом.

Но ведь причина, по которой Миу прыгнула с крыши, заключалась в том, что я — её самый главный читатель — отобрал у неё эту премию.

Потому что я украл у Миу её мечту!

Нет… Нет! Это неправда! Я написал роман и отправил его на тот же конкурс вовсе не для того, чтобы забрать её награду!

Боль в груди — словно её вырезали тупыми клинками — погружала меня в беспамятство.

Сколько бы я ни впивался ногтями в ковёр и ни стенал, боль не утихала. Ледяные руки скручивали моё сердце в тугой канат.

Спасите меня. Прости меня, Миу!! Миу!!

***

«Я отберу у тебя абсолютно всё». Интересно, когда у меня впервые возникла эта мысль?

Помнишь, когда мы учились в начальной школе, я часто приходила к тебе домой поиграть?

В твоей комнате висели небесно-голубые шторы с нарисованными облаками, а на ярко-зелёном ковре валялась куча подушек в форме всяких зверушек.

«Мама сшила слишком много», — говорил ты и смеялся, прижимая к груди подушку-зебру.

Кажется, я помню золотую птичью клетку перед твоим эркером и белоснежную птичку внутри, которая так мило чирикала.

Каждый раз, когда ты подносил лицо ближе к клетке, птичка тоже подлетала ближе. Когда ты смеялся, глядя на неё, птичка радостно хлопала крыльями. Ты открывал дверцу, сажал птичку на палец, целовал её в клювик или пел вместе с ней.

Мы лепетали на твоём зелёном ковре, делали уроки, рассматривали книжки с картинками или болтали о космосе.

Иногда дверь открывалась, и твоя мама вносила поднос со сладким молочным чаем или блинчиками.

А потом с медовой улыбкой ласково говорила: «Помойте ручки и можете кушать».

Когда заканчивались уроки, я приходила к тебе каждый божий день, помнишь? Каждый божий день.

Но на самом деле я терпеть не могла ходить к тебе.

Твой дом был похож на красивую птичью клетку. Я чувствовала себя так, словно мне подрезали крылья и заперли внутри, как ту маленькую белую птичку. От этого выворачивало наизнанку.

Подходя к вашей входной двери, я всегда напрягала живот и задерживала дыхание, чтобы не вдыхать этот приторный воздух, пропахший сладостями.

Если бы я не боялась возвращаться в собственный дом, я бы ни за что по своей воле не ступила в это ужасное место.

И я уверена, что та птица лишь притворялась, будто любит тебя, чтобы получить еду.

Поэтому, когда она клевала тебя в губы своим клювом, я думала с пылающим разумом: «Она наверняка ненавидит тебя за то, что ты лишила её свободы. Укуси его за губу; выклюй ему глаза! Оторви ему нос, чтобы преподать урок».

Твоя мать тоже была злобной свиньёй.

Каждый раз, когда я приходила, она одаривала меня слизистым, змеиным взглядом из-за своей фальшивой улыбки. В её глазах бушевало синее пламя. Она глазела на меня, и в её взоре читалось откровенное желание убийство.

Она делала вид, будто приносит нам угощения, а сама тайком следила за мной. Когда я спускалась на первый этаж в туалет, она каждый раз выходила из кухни и шла за мной по пятам.

Крошечный младенец, так похожий на тебя, подползала ко мне, пуская слюни, и я пыталась проявить к ней доброту. Но она прилетала с бесовским выражением лица, подхватывала ребенка на руки и утаскивала от меня подальше.

Твоя мать ни на секунду не прекращала своих жестоких уловок, каждая из которых была подобна иголке, смоченной в яде, впивающейся прямо под кожу. Она продолжала пичкать меня горькими конфетами, завёрнутыми в обёртку из сладкого сахара.

Когда она сказала мне, что не хочет, чтобы я приходила так часто, я всерьёз думала перерезать ей горло ножницами, которые держала в руках.

Я ненавидела твой дом.

Я ненавидела твою семью до тошноты.

Но тебя… тебя я ненавидела больше всех.

***

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал озноб.

Голова тоже раскалывалась. Должно быть, я простудился.

Взгляд упал на ковёр.

Остатков статьи больше не было видно. Вчера я пересилил себя, ползая по полу и собирая обрывки в бумажный пакет, а затем спрятал его в пластиковый мусорный мешок и глухой ночью вынес на улицу, чтобы мать ничего не заметила.

«Почему Миу Иноуэ выбрала смерть?»

Даже сейчас, когда я проснулся, эти слова горели в моем сознании, словно клеймо, причиняя жгучую боль.

Миу прыгнула из-за меня.

Прикусив губу, я поднял тяжелое тело и кое-как переоделся.

Когда я спустился в гостиную на первом этаже, завтрак уже стоял на столе.

— Доброе утро, Коноха. Ой, ты сегодня снова куда-то собираешься?

— Да… Сначала пройдусь по магазинам, а потом пойду в больницу навестить одноклассницу.

— Ты ведь и вчера ходил?

— Вчера мне не удалось с ней увидеться.

Разговаривая с матерью, я думал совершенно о другом.

Я заставлял себя глотать суп из брокколи и сэндвич с копчёной семгой, вкуса которых абсолютно не ощущал, пока разум был полностью поглощён вчерашней статьёй.

Я ведь причинил Миу боль, верно?

И Миу ненавидела меня, так?

Эти вопросы, не имевшие ответов, въедались в моё сердце.

Стоит ли мне вообще идти к Котобуки в таком состоянии? Смогу ли я вести себя перед ней как ни в чём не бывало?

— Я пойду.

Я закончил с едой и вяло поднялся из-за стола.

Когда я добрался до железнодорожной станции возле больницы, было уже больше трёх часов дня. Я прокопался так долго лишь потому, что всё это время меня раздирали сомнения.

Я двигался вперёд с тяжёлым сердцем под бой станционных часов.

Идти к Котобуки, когда мои мысли заняты Миу, было паршивой идеей.

Но завтра начиналась третья четверть, и после этого я, возможно, уже не смогу часто приходить в больницу… Я обязан был увидеть её сегодня.

Влача за собой тело, продрогшее от неступающего холода, я прошёл мимо стойки регистрации.

Я попробовал заглянуть в палату Котобуки, но её койка и сегодня пустовала.

Кстати говоря… Вчера я оставил для неё цветы и записку, но Котобуки так и не прислала мне ни сообщения, ни звонка. Может, её и правда задело то, что я пришёл?

Это было весьма удобным объяснением. Но если Котобуки действительно не желала меня видеть, то мне лучше уйти.

Я решил не ждать её и просто вернуться домой, после чего покинул палату.

Озноб и головная боль усиливались, в груди разрасталось что-то мутное. Я шёл по коридору, сгорая от чувства вины, как вдруг…

Из-за угла впереди донёсся девичий крик:

— Не смей подходить к Иноуэ!

Этот голос…

Сердце екнуло.

Разве это не Котобуки?

— Ты просто ужасна!

С кем, чёрт возьми, она говорит? Её голос звучал настолько резко и гневно, будто она была вне себя от ярости.

Я ускорил шаг в сторону, откуда доносился шум, и завернул за угол.

— У такой дряни, как ты, нет никакого права видеться с ним!! — кричала Котобуки с горящими глазами и огромным пластырем на лице. Она опиралась на алюминиевый костыль с подлокотником, зафиксированный на её правой руке.

Поверх пижамы на ней был наброшен свитер.

Перед ней спиной ко мне стояла девушка, подмышками у которой были зажаты два алюминиевых костыля. Она тоже была в пижаме.

Её телосложение казалось хрупким и мальчишеским.

Волосы были коротко острижены, как у парня.

Котобуки ахнула и уставилась на меня.

Её забинтованное лицо заметно натянулось, она побледнела. В её широко распахнутых глазах стрелами проскочили разочарование и ужас.

Я замер, застигнутый врасплох её выражением, и девушка на костылях обернулась.

Все звуки мира вмиг исчезли, мне показалось, будто время остановилось.

Бледная щека.

Большие глаза.

Губы цвета спелой вишни.

Я знал эту похожую на мальчика девушку, которая в этот самый миг отражалась в моих глазах. Я знал её голос. Знал её улыбку. Знал её движения, гладкость её кожи, мягкость её губ у мочки моего уха, сладость её вздохов.

«Коноха. Коноха».

Её невинный голос, звавший меня. Сладкие воспоминания, сжимающие грудь. Белый ангел, улыбающийся в священном месте!

«Коноха, я тебе нравлюсь? Посмотри мне в глаза и скажи».

«Я тебе нравлюсь? М-м? А я тебя люблю. Насколько сильно я тебе нравлюсь, Коноха?».

Прелестный голос, похожий на звон хрустального колокольчика, произнёс моё имя точно так же, как и раньше:

— Коноха.

Миу с ликованием смотрела на меня, её глаза искрились.

Губы изогнулись в нежной, балующей улыбке.

— Ты наконец пришёл повидать меня.

Её лицо озарилось лучезарной радостью, Миу протянула ко мне руки и попыталась побежать навстречу.

Её алюминиевые костыли с оглушительным грохотом повалились на пол, а тело завалилось вперёд.

— Миу!!

Я рванул к Миу на пределе сил.

В тот миг, когда её хрупкое, облачённое в пижаму тело устремилось к полу, перед моими глазами вспыхнул образ Миу, прыгающей с крыши, и мне показалось, что моё сердце сейчас остановится. Я безумно подхватил её на руки.

— Миу! Ты в порядке?! Миу?!

Миу обвила руками мою шею и прижалась ко мне, доверив мне всё своё тело.

— Я не могу ходить без костылей. Совсем забыла. Потому что снова увидела тебя, Коноха. Коноха, Коноха, я так скучала! Ужасно скучала по тебе… Я ждала тебя.

Её голос был хриплым, эмоции переполняли её от неудержимого счастья.

Дыхание Миу касалось моего уха. Тепло её тела ощущалось сквозь ткань. Горьковато-сладкий запах мыла мешался с запахом пота.

Голова шла кругом, я крепко обнял Миу в ответ.

Это не было сном.

Она сильно исхудала, у неё были короткие волосы, но эти чистые глаза ничуть не изменились. Это действительно была Миу. Миу была здесь.

Всё ещё цепляясь за меня, Миу взволнованно прошептала:

— Котобуки говорила мне ужасные вещи. Она твердила, что никогда не подпустит меня к тебе, что я не заслуживаю тебя видеть…

Услышав это, я наконец вспомнил о присутствии Котобуки и о том, что мы находимся в больничном коридоре.

Эй! Почему Котобуки и Миу оказались вместе?

И как Котобуки могла сказать Миу такое?

Когда я поднял взгляд, Котобуки смотрела на нас сверху вниз с напряженным лицом. На её лбу пролегли глубокие складки — было видно, что она изо всех сил сдерживает слёзы.

Когда наши взгляды пересеклись, её лицо вспыхнуло краской, и она попыталась что-то сказать тонким, сорвавшимся голосом:

— Н-нет… я просто…

Миу уткнулась лицом в мою грудь и зарыдала, перебив объяснения Котобуки:

— Ты ведь сам слышал, как она кричала на меня только что, правда, Коноха? Она наговорила мне столько гадостей! Сказала, что я заслужила провести остаток жизни в больнице, что ей тошно на меня смотреть и что я не должна к тебе приближаться! О-она ни с того ни с сего пришла в мою палату и заявила: «Иноуэ уже давно забыл о тебе. Так тебе и надо!». Я… я ничего не могла ответить. Мне было так больно!

— Всё было совсем не так!

Брови Котобуки взлетели вверх, пальцы мёртвой хваткой впились в рукоять костыля. Её бледные губы слегка дрожали.

— Она так смотрит на меня! Отведи меня в палату, Коноха. Мне страшно. Пожалуйста, скорее.

Миу выглядела совершенно перепуганной. Она сжалась в моих руках, словно птенец, её тело содрогалось от рыданий.

— Извини, Котобуки.

В тот миг, когда я произнёс это, глаза Котобуки широко раскрылись от шока.

Но я и сам был полностью сбит с толку этой внезапной встречей с Миу и не мог трезво мыслить.

По просьбе Миу я обнял её тело — оно казалось невесомым, как воздух, — помог ей подняться и подобрал костыли. Затаив дыхание и поддерживая Миу, я пошёл прочь.

Котобуки молча смотрела нам вслед, свирепо прикусив губу и так сжав закреплённый на руке костыль, что её пальцы побелели.

Клац, клац… Я двигался по коридору вместе с Миу, которая ловко орудовала костылями.

Расстояние между нами и Котобуки неумолимо увеличивалось.

— Я правда так скучала по тебе, Коноха. Всё это время я хотела увидеть тебя. Я ждала, — повторяла Миу едва слышным шепотом. — Ты, наверное, злишься на меня. За то, что я сделала прямо у тебя на глазах.

Эти слова будто больно сжали моё сердце голыми руками.

Перед глазами снова возник образ падающей навзничь Миу, в горле застрял комок, перекрывая воздух.

— Я вовсе не… нисколько.

Всё так же опираясь на костыли, Миу опустила ресницы и уныло прошептала:

— Нет… Ты имеешь полное право злиться. Когда ты приходил навестить меня в больнице, я больше всего на свете хотела тебя видеть. Но мои мама и папа… они не разрешили мне встретиться с тобой. Из-за того, что я была с тобой, когда всё произошло, они подумали, будто ты что-то со мной сделал. А потом они заставили меня перевестись в другую больницу… Прости меня, Коноха. Я ведь писала тебе письма. Но так и не получила от тебя ни одного ответа.

Поражённый, я выдохнул:

— Я не получал никаких писем!

Лицо Миу стало ещё печальнее.

— Я так и думала. Твоя мама… она ненавидела меня. Я догадывалась, что она могла не отдать их тебе.

Моё сердце похолодело.

— Ты хочешь сказать, что моя мама выбросила твои письма?

Миу остановилась и сжала мою руку одной ладонью:

— Я не знаю… Но то, что письма до тебя не дошли, может на это указывать. Хотя я уверена, она скажет, что ничего об этом не знает.

Я не мог поверить, что моя мать способна выбросить адресованные мне письма, ничего не сказав. Но правда заключалась и в том, что её действительно беспокоило, что я играю только с Миу.

«Миу — девочка. А ты — мальчик. Так почему бы тебе не играть с другими мальчиками?».

Она уже говорила мне это однажды ласковым голосом.

По мере того как мы взрослели, Миу перестала приходить ко мне домой, и мы начали встречаться в школьной библиотеке или в городской.

Я не верил, что мама могла выбросить мои письма. Но если не она, то куда же они делись?

Всё это время я боялся, что Миу ненавидит меня.

И вот сейчас она доверилась мне, говорила со мной точно так же, как в прошлые времена, и моё сердце трепетало от почти печальной радости, перемешанной с тревогой, замешательством и сомнениями.

Миу прижалась головой к моей груди. Бережно поддерживая её, мы снова тронулись в путь.

— Когда ты вернулась сюда? — спросил я.

— …Прошлой зимой.

— Так давно?!

— Я ждала, когда ты придешь, Коноха. Кадзуси обещал, что передаст тебе мои письма и приведёт тебя с собой. Но…

— Кадзуси?.. Кто это?

Миу остановилась перед палатой с именной табличкой «АСАКУРА» и посмотрела на меня, её глаза стремительно сузились.

Затем она молча опустила голову. Чёлка соскользнула на глаза, скрывая выражение лица.

В следующее мгновение имя, которое произнесла Миу, повергло меня в шок:

— Твой одноклассник, Кадзуси Акутагава.

— Асакура? Ты вернулась.

Я был ошеломлён, когда дверь перед нами открылась и из неё вышел Акутагава.

Это было похоже на то, как если бы тебя огрели по голове просто за то, что ты прошёл мимо.

Я не мог поверить собственным глазам.

Акутагава тоже посмотрел на меня, и его лицо мгновенно одеревенело.

— …Иноуэ, — его приглушённый голос вырвался сквозь сухие губы.

Акутагава взглянул на Миу, стоящую рядом со мной, затем снова перевёл взгляд на меня, и его брови болезненно сошлись на переносице.

Что ты здесь делаешь?!

Горячий комок подступил к горлу.

Миу внезапно вскинула голову и закричала на Акутагаву:

— Как ты мог, Кадзуси?! Ты же говорил, что поможешь мне увидеться с Конохой! Я верила тебе! Я доверила тебе свои письма! Но ты ведь так и не отдал их ему, правда?!

— Успокойся, Асакура!

Акутагава положил руку на плечо Миу, пытаясь её успокоить. Жест показался мне до боли знакомым, и острая боль прожгла грудь.

Миу скинула руку Акутагавы с выражением нескрываемого отвращения. Потеряв равновесие, она качнулась и завалилась назад, прямо на меня. Она крепко вцепилась в меня.

— Не трогай меня! Ты говорил, что Коноха затаил на меня обиду. Я верила тебе, потому что ты лучший друг Конохи! Ты рассказал обо мне Котобуки и позволил ей издеваться надо мной… Как ты мог поступить так отвратительно?!

— Прекрати, Асакура. Не говори больше ни слова. Пожалуйста, хватит! — крикнул Акутагава. Его лицо исказилось, дыхание стало сбивчивым. В узко прищуренных глазах читалось страдание.

— Я ненавижу тебя. Уходи! Никогда больше сюда не приходи. Не смей мешать мне и Конохе!

Акутагава посмотрел на меня. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но Миу гаркнула: «Прочь отсюда!!», и он плотно сжал губы. Ещё раз взглянув на меня полными боли и печали глазами, он тяжело вздохнул, молча повернулся спиной и ушёл.

Миу уткнулась лицом в мою грудь, будто не желая его видеть.

Наверное, мне следовало пойти за Акутагавой.

Наверное, мне стоило остановить его и спросить, что, чёрт возьми, происходит.

Но вокруг рушилось и происходило слишком много всего одновременно, я абсолютно не понимал, как поступить.

Чувствуя, как разрывается грудь, я слушал его удаляющиеся шаги.

Наконец они окончательно стихли, и коридор погрузился в жужжащую тишину.

— Пойдём внутрь, Коноха. Идем со мной.

Я больше не мог думать, поэтому просто пошёл за Миу, как она и просила.

Судя по всему, палатой Миу пользовалась одна — здесь стояла всего одна койка.

Я осторожно усадил Миу на накрахмаленные белые простыни, словно она была дорогой и хрупкой куклой.

Миу обняла меня за шею и ласково потёрлась щекой о мою шею, точь-в-точь как одинокий котёнок.

Затем она подняла лицо, сладостно прищурилась и с облегчением прошептала:

— Я так рада, что смогла увидеть тебя, Коноха.