Тогда я пойду

Перевод и редактура: ssuyn

Был понедельник — начало новой недели. Чуть позже закрытия мы с Токо заглянули в библиотеку.

Комната тонула в сумрачном, заброшенном полумраке заката. За стойкой никого не было, да и в читальном зале тоже ни души. Но если прислушаться, можно было различить еле слышное постукивание клавиш.

Мы направились в компьютерный уголок и нашли там Оми. Он сидел, и закатный свет заливал его щёку, а пальцы легко и уверенно бежали по клавишам.

Стёкла очков поблёскивали, и я не мог разобрать выражение его лица.

— Оми… — негромко позвал я.

Его руки замерли над клавиатурой. Он поднял на меня взгляд. Лицо было совершенно неподвижным и спокойным — будто он знал, что мы придём.

— Где Мито? Ты ведь знаешь, правда?

— Подождите три минуты, — едва слышно произнёс Оми и снова принялся печатать.

Наконец он нажал клавишу ввода, выключил компьютер, встал и снял очки.

— Это довольно далеко. Вы не против?

Когда мы вышли из поезда, я отправил сообщение. Мы долго шли пешком, пока не добрались до старой фабрики, стоявшей посреди заброшенного пустыря. Не оборачиваясь, Оми отстранённым голосом пояснил, что фабрику давно закрыли и больше не используют. Я отправил ещё одно сообщение.

Вокруг всё заросло бурьяном, но среди него возвышалась одинокая рождественская ёлка — высотой с нас, — и её огоньки сияли в лунном свете.

«Где ты?!»

«Внутри рождественской ёлки. Это мой дом»

Я вспомнил наш телефонный разговор, и сердце сжалось от скрипучей тоски.

Оми остановился перед ёлкой, опустился на колени в траву и с щелчком переключил тумблер на брошенном рядом блоке питания. В тот же миг звёзды, церкви и ангельские крылья, украшавшие ёлку, вспыхнули ярким светом.

— Мито спит… здесь, под ней, — тихо проговорила Токо, и в её голосе зазвучала печаль.

Оми, не поднимая головы, хрипло ответил:

— Юка обожала рождественские ёлки. Когда я принёс сюда эту, она так радовалась… Все эти украшения — её работа.

Мито всегда говорила, что хочет жить внутри рождественской ёлки. И в конце концов, пожалуй, Оми исполнил её желание.

Он рассказывал это каким-то отстранённым тоном, и голос его звучал иначе, чем тот низкий, приглушённый, каким он говорил в школе, или те мощные высокие ноты, что я слышал в зале, или голос благородной девушки из звонка. Это был странный, бесполый голос, почти женское альт.

Сколько же у него голосов?

Накануне вечером я сел за семейный компьютер и поискал информацию о молодом человеке, которого когда-то в Париже называли «ангелом».

Юноша азиатской внешности, чей возраст, место рождения, происхождение — всё было окутано тайной, — несколько лет назад был замечен, когда пел в церковном хоре, и мгновенно стал знаменит.

Все превозносили его как ангела, уносящего людей в рай, и восхищались гимнами, которые он исполнял своим сияющим, полным святого звука голосом.

Даже когда его голос изменился, слушатели лишь изумлялись чистоте его верхних нот, и даже находились те, кто предполагал, что ангел — на самом деле переодетая женщина.

Бесполый ангел…

В конце концов именно так его стали называть.

Та, о ком говорила Маки, была не Мария-сэнсэй. Это был Оми. Я был уверен, что она намеренно выразилась так туманно. Маки говорила, что мир искусства время от времени порождает невиданных монстров. Ангел был именно таким.

Мужчин, от природы обладающих женским регистром в пении, называют сопранистами; певцов, которые извлекают женский регистр с помощью фальцета, — контратенорами; а тех, кого кастрировали в юности ради сохранения сопрано, — кастратами.

Невозможно было понять, к кому из них принадлежал ангел.

Но он даровал нам песню чуда и даже сумел подделать голос Мито.

Потом Котобуки сказала, что если прислушаться, то голос всё же отличался от голоса Мито.

По её словам, он мастерски уловил темп её речи, мельчайшие привычки и самой атмосферой места заставил всех поверить, что говорит сама Мито.

Я был убеждён, что те высокие голоса, которые я слышал в переулке, — тоже его уловка.

После года блестящих выступлений концерты ангела приводили к самоубийствам, и он внезапно исчез из поля зрения публики.

Песни ангела были песнями гибели, уводящими людей к смерти — и когда эта дурная слава распространилась, имя ангела было запятнано.

Многие по-прежнему хотели слышать его пение, но ангел больше не выходил на сцену. Ходили слухи, что он и вправду был девушкой, что его похитил безумный поклонник, что его чистый голос украло взросление.

Даже сейчас, спустя годы, правда так и не всплыла.

Тот, кто стоял сейчас перед нами и смотрел на рождественскую ёлку одиноким взглядом, был неузнаваем — не обычный первогодка, прячущий лицо за очками, а существо, окутанное аурой иллюзии.

Сколько ему было на самом деле?..

Его склонённая голова, профиль казались необычайно красивыми — и не поймёшь, мальчик это или девочка, взрослый или ребёнок.

Существо, превосходящее время, бесполое и чистое — да, в точности как ангел…

— Я всегда занимался здесь с Юкой, — произнёс Оми жёстким, сдержанным голосом. — Поначалу я не собирался вмешиваться…

Он тихо цыкнул, словно досадуя на себя.

В ту ночь, когда они встретились, у Юки сломался каблук на сандалии, одежда была порвана. Правая щека распухла и покраснела, но сквозь слёзы она пела.

Похоже, ей попался жестокий клиент, который вышвырнул её из машины.

Она пела весёлую, беззаботную песню, чтобы не утонуть в печали. И хотя ей не удавалось сдержаться до конца — голос срывался, и она то и дело тыльной стороной ладони утирала катившиеся по щеке слёзы, — она продолжала петь. Сначала Оми наблюдал за ней из укрытия. Но поскольку пение не прекращалось, он не выдержал и окликнул её.

«Не стоит так петь. Ты сорвёшь голос»

Летняя ночь, густо пропитанная запахом травы.

По его словам, когда Мито увидела его — внезапно появившегося в лунном свете, — на её лице отразился такой ужас, что перехватывало дыхание.

Она слушала его, широко распахнув глаза, когда он подхватил песню, которую она оборвала.

А потом начала петь сама, вплетая свой голос в его.

Их дуэт звучал довольно долго, и Оми лишь изредка давал ей короткие советы. Голос Мито постепенно креп, словно ведомый его голосом, и сияющая улыбка озарила всё её лицо.

Ему и самому было хорошо. Он давно закрыл для себя возможность петь перед людьми, и прошло столько времени с тех пор, как он пел вместе с чьим-то голосом. Когда его голос переплетался с чужим и растворялся в едином целом — это было радостно, и ему хотелось петь вечно.

Когда настало утро, он приготовил для Мито одежду и ушёл, не назвав имени и не дав никаких обещаний.

Он не собирался ни с кем сближаться и не хотел питать никаких ожиданий.

Но Мито пришла к нему и на следующую ночь, и на ту, что следовала за ней, и попросила заниматься с ней.

Когда он отказывался назвать имя, она рассмеялась и сказала:

«Тогда я просто буду звать тебя моим ангелом, и всё. Как Ангел Музыки в „Призраке Оперы". Если тебе не нравится — скажи своё имя»

Поскольку он упорствовал и не называл себя, «ангел» стало его именем.

И хотя ей, наверное, было больно звать его так, когда Мито своим чистым голосом произносила «ангел», ему становилось хорошо.

Мито упорно брала у него уроки, и её голос менялся с каждым днём. Дело было, пожалуй, не столько в технике, сколько в том, что её душа обрела свободу.

Когда она пела, Мито всегда казалась полной энергии и радости.

Мито рассказывала ему о многом.

О своей лучшей подруге Котобуки, о возлюбленном Мария-сэнсэе, о любимых книгах, о мечтах на будущее — и не только о радостном, но и о тяжёлом. Она открывала ему всё.

«Может, я сбилась с пути, как Камелия. Может, однажды потеряю всё, как Виолетта, — тихо говорила она. — Но я ничего не могу поделать. Коллекторы приходили к нам каждый день, папа больше не мог работать в своей компании, а мы хотели, чтобы младший брат поступил в старшую школу. Я могу делать только то, что в моих силах… Так что да, ничего не поделаешь. Сейчас мне достаточно счастья просто петь» Она улыбалась.

«Мне больно лгать Кэйити и Нанасэ, но я всё равно хочу верить, что днём я такая, как прежде, что ничего не изменилось, что всё, что происходит ночью, — дурной сон, а настоящая я — та, что просыпается утром»

Когда она говорила это, её лицо вдруг становилось печальным.

«Но в последнее время, — шептала она, — мне иногда кажется, что настоящая я — та, что ночью, а дневная — всего лишь иллюзия»

— Я — человек, который отказался от пения, но… Юка по-настоящему любила песни. Она была чудесной девушкой и талантливой, и я не хотел, чтобы она жила так, как я — в тени, прячась от людей. Я хотел, чтобы она добилась успеха там, где светит солнце.

Оми смотрел на мерцающие огоньки рождественской ёлки и тихо рассказывал о времени, проведённом с Мито. И лицо его, и голос были окрашены печалью и одиночеством человека, потерявшего нечто важное.

Оми так долго был один, что Мито, должно быть, стала для него тем, кто принёс свет и тепло.

Как одна маленькая рождественская ёлка, мерцающая во тьме.

Мито была надеждой Оми, правда?

Каким было время, проведённое ими здесь? О чём они говорили?

Когда я думал об этом, сердце начинало дрожать, горло и веки обжигало, и я едва сдерживал слёзы.

Токо, наверное, чувствовала то же самое. Её глаза блестели от слёз, а губы были печально сжаты.

Толчком к той странной, неистовой одержимости Мито песнями стала весть о гибели её семьи. Чтобы забыть жестокую реальность, Мито пела — и одновременно начала яростно стремиться к успеху.

Она шантажировала помощника режиссёра Цуцуми, вырвала главную роль в концерте и репетировала днём и ночью. Играя Турандот, которая мстит за древнюю принцессу, Мито, казалось, кричала всему миру, причинившему ей столько боли. Это тревожило Оми.

И тогда случилась трагедия.

— …В ту ночь Юка пришла сюда вся израненная. Синяки от пальцев на шее, травма головы. Юка сказала только, что возникли проблемы с клиентом, и поначалу держалась бодро. Но постепенно стала вести себя странно… А на следующее утро её не стало.

Токо смотрела на Оми скорбным взглядом и тихо произнесла:

— Значит, ты отправил билеты каждому из клиентов Мито под именем Камелия. Чтобы выманить убийцу.

— …Даже если бы я этого не сделал… увидев, как вела себя Юка… я уже догадывался, кто это.

Голос Оми охрип, и он сжал кулаки, словно пытаясь вытерпеть боль.

— Потому что если Юка кого-то выгораживала… на ум приходил только один человек…

Глядя, как Оми кусает губу и смотрит в пустоту, я чувствовал, как рвётся моё сердце.

Оми, спрятавший тело Мито под рождественской ёлкой, начал пристально следить за Мария-сэнсэем. Наблюдая за ним, он, должно быть, раз за разом отгонял сомнения. Должно быть, отчаянно молился, чтобы убийцей оказался кто-то другой.

Больше всего на свете он не хотел верить — ради Мито, — что Мария-сэнсэй был убийцей.

Но его мольба не была услышана.

Мито погибла от руки того, кого любила больше всех, и умерла, защищая своего возлюбленного.

— Даже после смерти Юки кольцо не снималось с пальца, и я… отрезал ей руку и стащил кольцо. Ради мести…

Казалось, Оми из последних сил сдерживал чувства, не давая им вырваться наружу.

Токо мягко спросила:

— Ты продолжал отправлять Нанасэ сообщения с телефона Мито, потому что не хотел, чтобы она волновалась, да?

Оми отвернулся, пряча от нас лицо.

— Если бы Нанасэ пришла к Юке домой, когда та вдруг перестала отвечать… это создало бы проблемы…

За спиной послышался шорох шагов по траве.

Наверное, это была Котобуки. Она, должно быть, увидела мои сообщения. Я написал, что мы далеко от станции, и попросил её взять такси.

Котобуки сегодня не была в школе — лежала с температурой. Когда я позвонил ей в обед, она извинилась. Сказала, что жар спал и завтра она будет в школе.

Я чуть обернулся и увидел Котобуки в тени здания — раскрасневшуюся, запыхавшуюся, на грани слёз.

Оми продолжал, не замечая её.

— Если бы Нанасэ не подошла к Марии в тот день… если бы он не заплакал, увидев кольцо Юки… я бы перерезал ему горло. Я знаю, Юка бы этого не хотела, но я бы это сделал. Нанасэ… остановила меня.

С обжигающей болью я снова вспомнил тёмное отчаяние того дня, безжалостное ощущение ловушки, в которой мы все оказались.

Две вечно параллельные линии, которым не суждено понять друг друга.

Камни в словах, летящие только ради того, чтобы ранить.

Именно искренняя забота Котобуки перевернула это отчаяние.

— …Не впутывай Нанасэ. Она единственная, за кем тебе стоит присматривать, Иноуэ. — Оми кусал губу и смотрел в землю.

Он, наверное, тоже хотел защитить подругу, которую Мито так ценила. И то, что он звонил мне, притворяясь Мито, и так жёстко на меня наседал — тоже из-за беспокойства за Котобуки… Я, наверное, выглядел ненадёжным, и его это злило.

Оми неловко поднял глаза и посмотрел на меня неуклюже-жёстким взглядом.

— …Я был неправ, назвав тебя лицемером. Спасибо, что поддержал Нанасэ.

Сердце дрогнуло от этих слов.

— На самом деле это она меня поддерживала.

Его напряжённые глаза чуть потеплели, и по ним скользнула печальная тень.

Я понял, что это, вероятно, прощание, и вздрогнул.

— Что ты будешь делать теперь?

Лицо Оми снова стало жёстким, и он отвёл взгляд.

— Уеду куда-нибудь. Я всегда так делал.

— А школа?

— Брошу. Я там был только по «контракту». А он закончился.

— Контракт… с Маки? — спросила Токо.

— Я не могу ответить, — твёрдо сказал он.

Мне показалось, что он от всего отказывается и впадает в отчаяние, и сердце сжалось. Я сказал:

— Зачем тебе уезжать? Разве ты не можешь остаться? Ты ведь свободен, правда? Разве нельзя просто жить здесь, как раньше?

— Это бесполезно… Мои приёмные родители до сих пор ищут меня повсюду. Они были моими менеджерами. Наверное, до сих пор считают, что у меня есть коммерческая ценность. Оставаться на одном месте слишком опасно.

— Значит, ты будешь вечно прятаться? Больше никогда не будешь петь для людей?

Я смотрел на одинокий профиль юноши, едва освещённый огоньками ёлки, и мне хотелось плакать.

Он был похож на меня.

Мальчик с голосом девочки, который посреди сияющего восхищения внезапно исчез из поля зрения публики.

Я — писатель с женским именем, бросивший писать после одного бестселлера.

Словно смотрел на себя самого, и внутри всё пустело.

Оми поднял лицо и посмотрел на меня тёмными, печальными глазами.

— Как думаешь, Миу Иноуэ напишет ещё одну книгу?

Словно ножом по сердцу.

«Я больше никогда не напишу роман»

«Быть писателем — единственное, чем я точно никогда не стану»

Два года назад я дал эту клятву сквозь слёзы.

Я не знал, откуда Оми узнал мою тайну. Может, и меня он тоже «расследовал».

Но, может, ты тоже это чувствуешь — ту родственность в моей душе. Что мы похожи.

И, может, именно поэтому он спросил, напишет ли Миу ещё одну книгу.

Я был уверен, что он понимает: я не смогу ответить.

И, наверное, хотел сказать, что это и есть его ответ.

Ангел больше никогда не будет петь.

— Пение не делало меня счастливым.

Сердце разрывалось от этих тихих, печальных слов.

Романы принесли мне лишь беду. Меня терзало моё ложное «я», и я потерял Миу. Я думал, что Миу Иноуэ — прекрасное имя… но в какой-то момент оно было осквернено до омерзения и стало приносить только боль и раскаяние.

Печаль разливалась в глубине души, как круги по воде.

С горькой усмешкой на губах Оми произнёс:

— Мария сказал, что хотел бы стать Призраком, даже если для этого придётся стать монстром. Но я всегда хотел быть Раулем.

Я чувствовал, что это его заветное желание. Призрак и в «Призраке Оперы» говорит то же самое. Что устал делать то, чего не делают обычные люди.

«Теперь я хочу жить, как все»

«Хочу иметь жену, как все, по воскресеньям мы будем прогуливаться»

«Я придумал маску, которая сделает моё лицо не выделяющимся. Никто даже не обернётся»

Под сияющим оперным театром он построил своё королевство, и пока пел, играл на рояле и сочинял музыку, изуродованный Призрак мечтал жить в мире солнца, не оправдываясь.

Никто не звал его по настоящему имени в одинокой тьме.

Токо говорила, что мне нужно прочитать эту историю до конца.

Потому что иначе я не узнаю правды.

И вот тогда Токо, до этого молчавшая, заговорила.

— Да. Я тоже так думаю. Быть Раулем — такое счастье, такое чудо.

Оми посмотрел на Токо.

Токо ответила ему ясным взглядом. Ветер начал крепчать, и её длинные косы чуть колыхались.

— «Призрак Оперы» — жестокая сказка. Человек, прячущий изуродованное лицо под маской, влюбляется в девушку с несчастной судьбой, и его магия превращает её в принцессу. Но тот, кого она полюбила, — прекрасный юный принц. Кристина никогда не выберет Призрака. Даже если бы не его уродство, он стал бы «одним из самых выдающихся людей» — даже если он тот, кому она могла бы сочувствовать, кто прячет свой невероятный талант, — в конце Кристина выбирает Рауля.

Её печальный голос рассеивался на холодном ветру.

Оми слушал слова Токо с выражением боли на лице.

— Такова история «Призрака Оперы». Но именно поэтому она переполнена печалью и так прекрасна. Готический роман, пропитанный тёмной, декадентской красотой, в самом-самом конце превращается в искреннюю историю, от которой дрожит сердце, — благодаря правде, которую показывает нам Призрак… Это как густой, насыщенный фуа-гра, прилипающий к языку, — и вдруг в одно мгновение его смывает, очищает и возносит изящный бокал ледяного «Перье».

Бледный лунный свет ложился на хрупкую фигурку Токо и её маленькое лицо.

Почему глаза Токо были такими печальными?

Лицо её было решительным, глаза чуть опущены — будто она обращалась к призраку, который вот-вот исчезнет.

— «Призрак Оперы» был принят не так тепло, как «Тайна жёлтой комнаты» — другое произведение Леру, считающееся эталоном детектива запертой комнаты. Говорили, что как детектив он абсурден и полон изъянов, а как литературное произведение — слишком низкопробен. Но в этой истории Леру создал незабываемый образ Призрака. Когда дочитываешь до конца, поражает печаль Призрака, и, опираясь на подсказки в тексте, не можешь не гадать, каким был его путь. И надеешься, что он будет спасён — в любой форме. Когда заканчиваешь читать, кажется, что Призрак — реальный человек. Кристина не выберет его. Но читатель не забудет его. Не забудет его стенаний, его жизни, его любви. Читатели любят изуродованного Призрака, который срывает маску.

Говоря это влажными глазами, Токо, может быть, хотела что-то дать Оми — тому, кто потерял всё и уже собирался уйти.

Слова, которые станут крошечным огоньком, согревающим его сердце, когда ему будет грустно и одиноко в будущем…

Лучшее, что она могла сделать, от всего сердца, пока позволяло время…

— Знаешь, многие по-настоящему полюбили Призрака, прочитав «Призрак Оперы»! По этой книге снято столько фильмов, поставлено столько спектаклей, создано столько интерпретаций — не счесть! Написано столько исследований о Призраке, и есть даже белокурые юноши, которые играют Призрака без масок. Британский писатель Фредерик Форсайт, прославившийся «Днём Шакала», в „Призраке Манхэттена" рассказал о том, что стало с Призраком дальше, — там тот переезжает в Америку. А писательница Сьюзан Кэй ярко, с чуткой любовью и богатой фантазией описала прошлое Призрака и причины, по которым он поселился в оперном театре, — то, о чём в оригинале лишь вскользь упоминалось. Её книга „Призрак" — шедевр, который обязательно нужно прочесть. Образ Призрака, рождённый одной книгой, обрёл новую жизнь, разлетелся по миру и даёт жизнь новым читателям, пробуждает новое воображение, рождает новые истории. Люди дали Призраку новую жизнь. Вот как сильно любят Призрака и не перестанут любить. Вот сколько обаяния в Призраке и в этой истории. Но знаешь что…

Токо сжала кулаки, глаза её чуть опустились, и она крикнула с силой:

— Если не прочитать „Призрак Оперы" до самого конца — ты этого не узнаешь!

Глаза Оми расширились от энергии Токо.

Ветер шелестел травой и деревьями.

Лицо Токо было напряжено, на глазах выступили слёзы. Её чистый голос вспыхнул, как тихая, печальная музыка.

— Я люблю книги. Они подарили мне столько счастья, столько раз утешали и исцеляли… Я любую историю читаю до конца, чтобы распробовать её по-настоящему. Но иногда думаю: что было бы, если бы эта история вдруг оборвалась прямо здесь? Что, если бы автор бросил писать? Когда я думаю об этом, мне становится грустно и больно, грудь сдавливает. Если бы Гастон Леру оборвал «Призрак Оперы» на полпути, Призрак так и остался бы уродливым чудовищем. Ни Рауль, ни Кристина не были бы спасены.

Она прямо посмотрела на Оми, который всё ещё колебался, своими чёрными, влажными глазами, а потом тихо произнесла, словно молясь:

— Продолжай писать свою историю. Пусть те, кто ждёт твоего пения, прочтут её.

Оми вздрогнул.

Голос Токо звучал страстно и искренне:

— Может, пение и не делало тебя счастливым. Но огромное количество людей были счастливы, слыша твои песни. Иначе ты не был бы «ангелом». Как Призрака любят читатели, так тебя любят твои слушатели. Ты просто не осознаёшь этого — нет, ты затыкаешь уши и не хочешь осознавать.

Я видел, как по лицу Оми прошла волна потрясения.

«Не то чтобы такие, как ты, не замечают. Просто не хотят знать»

Эти слова вернулись к нему бумерангом.

— В твоём пении есть сила делать людей счастливыми. Я знаю, что твоё пение спасло и Мито.

— Ты не права!! — лицо Оми, до этого неподвижного, вдруг исказилось, и он крикнул, словно отмахиваясь от неё. — Юку это не спасло! Если бы она не встретила меня — если бы я не научил её петь — она бы пережила всё это, и Мария не возненавидел бы её и не убил!

Его глаза были безумны. Кулаки сжаты до побеления, щёки горели, губы дрожали — будто все чувства, которые он так долго подавлял, наконец вырвались наружу.

— Что Мария слышал пение ангела в Париже, что так ненавидел ангела, что довёл себя до того, что резал вены — я не знал этого! Что голос Юки был моим — что он сливался с голосом ангела!! — это я её погубил!

Боль, страдание и раскаяние, которые он испытывал, вонзались в моё сердце. Его крик был полон такой муки, голос был так печален.

Когда Мария-сэнсэй выплёвывал слова ненависти к ангелу, вот как было ранено сердце Оми, вот какое отчаяние скрывалось за его маской!

Токо обратилась к нему величественным голосом:

— Я понимаю, что ты чувствуешь ответственность за смерть Мито и что тебе больно. Но не обманывай себя. Когда Мито встретила тебя, она уже работала Камелией и рвала своё сердце на части. Не твоя вина, что Мито погибла. Наоборот. Встретив твоё пение, Мито обрела утешение в своей тяжёлой жизни.

Оми яростно замотал головой.

— Нет! Нет!! Если бы я не вмешался, Юка никогда бы не умерла так жалко! Мария был прав. Я запутал Юку и утащил её в свою подземную тьму. Я уверен, что в душе Юка проклинала меня.

— Правда?! — Токо спросила с суровым лицом. — Мито действительно проклинала тебя? Не думаешь, что ты просто убедил себя в этом, потому что ты пленник собственного чувства вины?

— Это не так. Я не…

— Тогда расскажи, что произошло, когда Мито умирала! О чём вы говорили в последний раз?

Оми закусил губу и погрузился в мучительное молчание. Одно лишь воспоминание, наверное, было пыткой. Он крепко зажмурился. Мне тоже казалось, что сердце рвётся на части.

Котобуки, прячась в тени здания, смотрела на Оми. Её лицо тоже было напряжено.

— …Пожалуйста, расскажи нам, — тихо, но твёрдо сказала Токо, не давая ему уйти.

Оми вздрогнул, потом чуть приоткрыл глаза — боль, казалось, была взята под контроль. Он несколько раз куснул губу, словно не зная, с чего начать, посмотрел себе под ноги, а потом заговорил хриплым голосом:

— …В ту ночь Юка была необычно взвинчена… Я сказал ей: нужно отдохнуть, она ранена. Но она не слушала и весело объявила, что скоро концерт и нам нужно заниматься. Она говорила, что уверена: они покажут потрясающее выступление… Голос Юки держал ноты лучше обычного и звучал уверенно. Она со смехом говорила, что в ту ночь ей хотелось петь до утра… Может, Юка пыталась забыть обо всём в пении, как в ночь нашей первой встречи… Казалось, она будет петь вечно, если я ей позволю, и я заставил её сделать перерыв. Мы сели в траву, и Юка, глядя на рождественскую ёлку, сказала: «Наша ёлка такая красивая. Здорово». Мы говорили о всяких пустяках, и вдруг Юка прильнула к моему плечу и нежно сказала: «Кэйити? Было бы здорово, если бы мы провели Рождество так же весело, как в прошлом году».

Голос Оми дрогнул и оборвался.

— Юка… говорила со мной так, будто я — Мария.

Я ахнул от этого отчаянного признания.

— А дальше? Что было дальше? — спросила Токо, не отводя глаз.

— …Хотя я понимал, что Юка ведёт себя странно, я ничего не мог сделать. Юка казалась… такой счастливой.

— Ты продолжал говорить с ней как Мария-сэнсэй?

— …Юка говорила в основном сама. Что нужно устроить вечеринку у Кэйити на Рождество, что она приготовит еду, спрашивала, что он хочет. Извинялась, что так редко видится с ним… говорила, что всегда носит кольцо…

Грудь сжалась от щемящей боли.

Каково ему было — слушать, как говорит Мито?

Бессильный что-либо изменить, что он чувствовал…?

После этого, по его словам, Мито позвонила Котобуки по мобильному. Когда Котобуки в последний раз говорила с Мито, это был не Мария-сэнсэй, обнимавший Мито, — это был Оми.

«Я сейчас с моим парнем. Рождественская ёлка такая красивая, и он обнимает меня, так что мне тепло-тепло. Нанасэ, тебе тоже пора найти парня. Тогда мы все пойдём на двойное свидание. Будет так весело»

Котобуки зажмурилась, сдерживая рыдание, и закусила губу.

Оми отвернулся, чтобы мы не видели его лица.

— А потом?

Токо мягко подтолкнула его.

— …Нгх. Она повесила трубку и сказала: «Нанасэ такая милая… Надеюсь, её любовь сбудется… Нанасэ…»… Нгх, «Нанасэ…» сказала она, «надеюсь, она будет счастлива, как в книгах Миу Иноуэ…»

Сердце гулко стукнуло.

Счастлива, как в книгах Миу Иноуэ! Мито сказала это?!

Оми продолжал говорить о Миу Иноуэ. Что Мито посоветовала книгу Мария-сэнсэю. Что книги Миу — нежные, невинные, скромные, драгоценные и дарят ей покой. Что Ицуки и Хатори милые и она их любит…

«Пообещай мне сейчас. Прочитай Миу. Она моя любимая писательница. Пока я читаю её книги, я могу забыть, что в мире бывает больно»

Я никогда раньше не думал, что есть люди, которые что-то чувствуют, читая мои книги.

Что кто-то, кого я никогда не видел, кого не знаю, любит мои книги.

Мозг горел, и чувства, которые я не мог описать, подступили к горлу.

Котобуки закрыла лицо руками, присела на траву, и плечи её затряслись.

Голосом, чистым как лунный свет, Токо спросила:

— А дальше? Что ты сделал?

Оми тоже дрожал. Опустив голову, кусая губу, он с трудом выдавливал слова.

— «Спой гимн», — сказала Юка. «Я хочу услышать его сейчас, больше всего на свете… Пожалуйста, я хочу, чтобы ты спел…» Её глаза были такими ясными… Так… так что я…

— И ты спел для неё, — тихо сказала Токо. — Ты сделал для неё чудесное.

Лицо Оми исказилось горечью.

— Я больше никогда не собирался петь! Потому что столько людей умерло, услышав мои гимны! Я никогда, никогда больше не хотел петь — но мне показалось, что я больше никогда не увижу Юку, что это её последнее желание — и я запел! Юка закрыла глаза и перестала двигаться. На следующее утро её сердце остановилось! Она не открыла глаза, как бы я ни звал её! Юка умерла, потому что я пел!

— Ты ошибаешься! — яростно крикнула Токо. — Вспомни! Каким было лицо Мито, когда она слушала твоё пение?!

Оми замотал головой.

— Вспомни! Вспомни глаза Мито, её губы, её дыхание — вспомни, что они говорили тебе в последние мгновения!

Токо не переставала засыпать его вопросами. Оми закрыл уши, но она — косы разлетаются, освещённая лунным светом, яростно, неистово — была в точности как призраки из «Рождественской песни в прозе», что являются скупердяю Эбенезеру Скруджу в сочельник, пытаясь разбить броню на его сердце и вытащить правду.

— Ну же, расскажи нам историю, которую ты видел для Мито! Не оскверняй память о ней!

Оми, не поднимая головы, крепко сжал руки. Правда, которую он видел… Сейчас она сорвётся с его губ.

— …Юка прижалась к моей груди и сжимала кольцо в руке… и закрыла глаза… и улыбалась! Всё время, пока я пел…! А потом сказала… «О, как прекрасно… Кэйити»… Нгх, она сказала: «Словно настоящий ангел поёт»… А потом…

Голос его сорвался, и его сотряс рыдание.

Тихий, едва слышный голос произнёс последние слова Мито.

— Она сказала… «Я так счастлива».

В тот же миг крупные слёзы покатились из глаз Оми и потекли по щекам. Он прижал сложенные руки ко рту и, не поднимая лица, заплакал навзрыд, как ребёнок.

«Я так счастлива»

Мито сказала это, улыбнулась — и ушла.

Окутанная пением ангела, она закрыла глаза — в тихой радости.

— Вот правда о Мито.

Литературная барышня мягко произнесла слова, превратившие жестокую, длинную историю в историю молитвы, полную чистого, нежного света.

Котобуки встала и подбежала к нему.

Она схватила руки Оми, подняла их, накрыла своими ладонями, и Оми удивлённо поднял глаза.

Его заплаканные глаза широко распахнулись, и Котобуки посмотрела на него своими покрасневшими глазами.

А потом поцеловала его сложенные руки.

Как Кристина, поцеловавшая Призрака в лоб…

— Спасибо за твою доброту к Юке.

Увидев, как Котобуки изо всех сил старается улыбнуться — с опухшим, мокрым от слёз лицом, — Оми снова заплакал. Он смотрел на Котобуки хрупким взглядом и приблизил лицо к её уху.

Казалось, он что-то прошептал ей.

Котобуки вздрогнула, и её лицо снова исказилось от подступивших слёз.

Он отстранился от неё, грубо утёр слёзы рукавом и тыльной стороной ладони; потом лицо Оми стало бесстрашным, словно всё было стёрто, и он пошёл прочь.

Я попытался остановить его, когда он проходил мимо, но он тихо произнёс:

— Береги Нанасэ.

И ушёл — оставив Котобуки, дрожащую, с полными слёз глазами; оставив меня, стоявшего как вкопанный, с разрывающимся сердцем; оставив Токо, провожавшую его ясным, молящим взглядом; — и, ни разу не оглянувшись, исчез в темноте.

Это был последний раз, когда мы видели ангела.

***

Эпилог — Тебе, мой дорогой друг

В конце концов, я так и не сказал ему, что не ненавижу Миу Иноуэ.

Может, потому что завидовал ему.

В тот день, когда Юка умерла, на её телефон позвонила Нанасэ. Я слушал её панический голос на автоответчике:

«Мори и другие сказали Иноуэ, что я в него влюблена. Что мне делать?», — после того как я закопал тело Юки под рождественской ёлкой.

Я не хотел говорить Нанасэ, что Юки больше нет, хотел хотя бы защитить её жизнь — и ответил ей от имени Юки.

Когда же я осознал ту Нанасэ, о которой Юка говорила почти каждый вечер? Нанасэ была влюблена в Коноху Иноуэ, мальчика из её класса, и часто спрашивала у Юки совета.

«Я переволновалась перед Иноуэ и случайно зыркнула на него»; или «Он, наверное, думает, что я ужасный человек. Всё кончено. Что мне делать?»; или «Сегодня мне удалось немного с ним поговорить, и было так здорово»; или «Хочу испечь печенье, но не знаю, какие вкусы нравятся мальчикам»; или «Попробую просто положить поменьше сахара…» Это были мелочи, и Юка всегда весело рассказывала мне о неловкости Нанасэ.

О том, как в средней школе Нанасэ постоянно ходила в библиотеку, чтобы увидеть Иноуэ, или как она раньше ненавидела мальчишек, а потом вдруг стала вести себя как девчонка и старательно рисовала брови…

«Нанасэ и правда милая, знаешь. Надеюсь, её любовь сбудется».

Она всегда говорила это в конце — ласковым, мечтательным тоном.

Примерно в то время я поступил в академию Сэйдзё и помогал в библиотеке, как и Нанасэ, так что мог наблюдать за ней вблизи.

Настоящая Нанасэ была ещё красивее, чем на фотографиях, но она вечно поджимала губы и дулась, и на первый взгляд казалась суровой.

Но я знал, что это только бравада, и детская стыдливость, которую она выдавала, когда теряла бдительность или впадала в панику, невольно растягивала мои губы в улыбке, и мне за это доставалось. Понятно. Юка права. Нет девушки искреннее, чем Нанасэ.

Я заглядывал и в их класс, чтобы посмотреть на Коноху Иноуэ. Мне показалось, что у него девчачье лицо и он выглядит ненадёжным, и причина, по которой я сразу невзлюбил его, была, наверное, в том, что меня бесила его глупость — он не замечал чувств Нанасэ. Его нерешительность раздражала, и я нарочно говорил ему колкости, а однажды даже заманил в переулок и запугал своими голосами.

Бывшая девушка Иноуэ не давала Нанасэ покоя.

Нанасэ говорила, что получила от неё письмо. Та писала жуткие вещи: что Коноха — её собака, что Нанасэ не должна к нему приближаться, и что если она попытается увести чужое, то будет проклята. И Нанасэ, и без того уязвимая из-за того, что происходило с Юкой, была совершенно раздавлена.

Нанасэ отправила на телефон Юки плачущее сообщение: ей написал «Призрак», и она просила, умоляла вернуться домой.

Но я всё равно ничего не мог сделать для Нанасэ, которой было больно и страшно.

Даже когда она убежала из дома, узнав, что вся семья Юки покончила с собой, — я мог только смотреть из-за окна, с разрывающимся сердцем, пока Нанасэ, уткнувшись лицом в колени, плакала одна в доме Юки.

Тем, кто пришёл к Нанасэ и утешил её, был не я, а Коноха Иноуэ.

Наверное, так было лучше.

Даже если, когда Иноуэ обнимал Нанасэ, когда она прижималась к нему, рыдая, когда её губы наконец произнесли те чувства, что она так долго прятала, — у меня перехватывало дыхание и казалось, что меня бросили в огонь.

Счастье Нанасэ было надеждой Юки и моим самым заветным желанием.

Коноха Иноуэ не был обычным мальчиком, каким казался на первый взгляд.

В глубине его сердца таился тёмный ил.

Пока я расследовал дело девушки, отправлявшей Нанасэ угрозы, я узнал тайну Иноуэ. Может, что-то произошло между Иноуэ и этой девушкой…

Тогда я подумал: может, Коноха Иноуэ и я — как зеркальный лабиринт. Похожи, но при этом совершенно разные. И всё же похожи…

Может, поэтому я не мог полностью его игнорировать, несмотря на раздражение. И Миу Иноуэ я тоже по-настоящему не ненавидел.

Я испытывал отвращение к её слишком красивому миру — но и тоску по нему.

Не думаю, что бывшая девушка Иноуэ долго будет молчать.

А ещё есть третьегодка — Амано Токо. Она ближе всех к Иноуэ, но внутри неё всё окутано тайной, и я не мог её прочесть. Не всякому дано заставить меня плакать.

Что Токо чувствует к Иноуэ? Эта литературная барышня может оказаться для Нанасэ самым опасным Призраком.

Но в конце концов Нанасэ, вероятно, победит.

Иноуэ начинает склоняться к ней.

Он начинает замечать доброту Нанасэ, её решимость, её силу, её любовь — и тянуться к ним.

Нанасэ никогда не станет Призраком. Но она может стать Раулем.

Остальное зависит от того, как сильно Нанасэ будет стараться.

Кэйити Мария и Сёко Кагами оба явились в полицию с повинной, и моя месть завершена.

Я закончил свой «контракт», попрощался, и мне остаётся лишь отправиться в новые края.

Это место было моим замком тьмы, где Юка могла выплёскивать свои чувства. Я поставил множество защит, придумал ловушки и сделал так, что только Юка и я могли сюда попасть.

После смерти Юки, решив отомстить за неё, я продолжал обновлять сайт от её имени. Я бил по клавишам с чувствами Юки и писал тексты как Юка. И, может быть, при этом выпускал и свои собственные чувства.

Вину перед Юкой, беспокойство за Нанасэ…

Я, наверное, больше никогда сюда не вернусь, но, думаю, оставлю эту страницу как есть.

На фотографии, занимающей весь экран, Юка и Нанасэ улыбаются — счастливые. Я выгляжу чуть смущённым.

Когда-нибудь, случайно, я надеюсь, кто-то наткнётся на этот сайт, прочтёт слова Юки, увидит фотографии — и чуть-чуть поймёт её.

И милую Нанасэ.

Как я шепнул тебе на ухо в конце — я от всего сердца надеюсь, что твоя любовь сбудется.

***

Двадцать четвёртое — сочельник — я отмечал в ресторане, куда Рюто ходил постоянно.

Мы арендовали ресторан в ковбойском стиле — будто из вестерна, я там уже бывал — и развесили яркие красно-золотые рождественские украшения.

— Я-то думал, вы вдвоём пойдёте на свидание, — проворчал Рюто рядом со мной.

— Если бы я пошёл, меня бы прикончила какая-нибудь девчонка.

Во всех концах ресторана яркие девчонки сверлили друг друга взглядами, обменивались колкостями. Для Рюто, обожавшего хорошую бойню, это, может, было и стимулирующей обстановкой, но мне было не по себе.

— Эй, не со мной же… Почему так вечно получается?

Глаза Рюто метнулись в сторону с горьким выражением. Там стояла Токо в костюме Снегурочки — красная куртка с белой опушкой, мини-юбка, красный колпак. Она доставала подарки из большого мешка за плечом и раздавала их всем.

Сначала она смущалась: «Зачем мне так наряжаться? Фу, юбка такая короткая», — но потом вошла в роль и одаривала всех улыбками вместе с подарками.

— Ну Токо! Я же сказал, сейчас не время для этого.

— И правда. У неё в следующем месяце экзамены. У неё совсем нет осознания, что впереди поступление.

— Я не об этом.

Рюто застонал, когда к нам подошла миниатюрная девушка с пышными кудрями.

— Приве-е-ет, Коноха-а-а.

— О, Такэда тоже здесь.

— Ага! Токо пригласила меня-я-я, — ответила Такэда с улыбкой. На ней был жёлтый мохеровый свитер и серая юбка. — Раз я сейчас без парня, собиралась провести сочельник в одино-о-очестве. Повезло!

— Что? Правда? Такая милашка? А как насчёт меня? Я тоже ищу девушку.

— Ух ты, как здорово! Ты друг Конохи? Меня зовут Тиа Такэда. Я первогодка в академии Сэйдзё.

— О, и я! Я Рюто Сакурай. Мы с Конохой лучшие друзья, а для Токо я как родня.

— Не может быть, ты первогодка? Я думала, ты студент!

— Рюто! Если ты заведёшь ещё хоть одну девушку, тебя точно зарежут! — заметил я многозначительно, но Рюто лишь расслабленно улыбнулся.

— О, я ветеран. Я привык.

— У-у-ух, круто!

Такэда восторженно зааплодировала.

Это плохо.

— Кстати, Акутагава или кто-нибудь ещё придёт?

— Акутагава сказал, что у него другие планы. Может, проводит вечер с девушкой…

— О-о-о, у Акутагавы есть девушка?

— Нет, я просто… подумал, что может быть. А, Котобуки придёт. Маки сказала, что заглянет.

Токо кричала: «Ты не приглашена! Не приходи!» — но Маки лишь загадочно улыбнулась: «Конечно, приду. Посмотреть на костюм, который я тебе дала». Костюм Снегурочки с мини-юбкой был «компенсацией» за информацию — или, скорее, «процентами».

Маки появилась, купаясь во взглядах всего ресторана.

На ней была меховая накидка поверх платья с глубоким вырезом и шлейфом. Бриллиантовое колье сияло на шее. Она была одета так, будто сбежала с какой-то знаменитой вечеринки. Говоря прямо, она выглядела совершенно неуместно.

— Аргх, Маки! Я же сказала, не приходи!!

Маки хитро усмехнулась на крик Токо и окинула её взглядом.

— Да-да, тебе очень идёт, чудесно. Вот что такое сочельник. Если бы ты сняла всё, кроме этой шапочки, было бы ещё прекраснее и эстетичнее.

— У-у-у… ты такая противная, Маки!

Маки, чьи глаза сузились в улыбке — казалось, ей приятно, когда её ругают, — заставила меня содрогнуться.

Эта девушка и правда была странной.

И к тому же она никогда не теряла бдительности…

На следующий день после ухода Оми Маки непринуждённо раскрыла детали его «контракта».

Наверное, решила, что раз его больше нет, это уже неважно. Она беседовала с нами с Токо в своей мастерской за чаем.

Чтобы помочь Мито, Оми собирал доказательства нарушений со стороны кредитной компании, которая требовала долги с отца Мито. Он пришёл к Маки с просьбой повлиять на полицию и СМИ: «Для тебя, наследницы рода Химэкура, это должно быть возможно».

Взамен его устроили в школу учеником, и по приказу Маки он собирал информацию и вёл расследования.

— Было ещё одно условие, которое я поставила, — сказала она и показала нам акварель: Оми, белая ткань на голове прикрывает его обнажённое тело, выглядит и женственно, и мужественно.

Когда она говорила «модель», она имела в виду Оми!

— Неплохо, правда? Может, назову «Ангел».

Ангел на картине смотрел на зрителя холодным взглядом — совершенно прозрачный и одинокий.

Сердце разрывалось, когда я думал об Оми, который так долго жил один, глядя на картину вместе с Токо.

Может быть, благодаря давлению семьи Химэкура, то, что Мария-сэнсэй совершил убийство, не стало громкой новостью. Сугино, безответно любившая Мария-сэнсэя, говорила мне, то и дело захлёбываясь рыданиями, с красными глазами:

«Когда я была в депрессии, потому что друзья меня игнорировали, Мару-Мару заваривал мне масалу и утешал. Он был хорошим человеком, правда!»

«Да, Мария-сэнсэй был хорошим человеком», — отвечал я, вспоминая сладкий запах чая, нежный пар, лицо мужчины, улыбающегося сквозь него, и грудь сжималась.

«Что ты знаешь?» — сказал он.

Что он никогда не хотел обычной, мирной жизни.

Но время, проведённое с Мария-сэнсэем и Котобуки, было, если оглянуться, сладко-печальным и тёплым. Мария-сэнсэй и Сёко просто сбились с пути. Они не были плохими людьми — даже если Мария-сэнсэй это отрицал, я хотел в это верить.

Кредитная компания, занимавшаяся незаконным взысканием, тоже была под следствием, и было почти наверняка, что верхушку арестуют, а деятельность приостановят.

Истории об «ангеле» закончились.

После того как Маки вволю подразнила Токо, она подошла к Рюто.

— О, ты ещё жив? Я думала, какая-нибудь девушка раскроит тебе череп и набьёт как чучело, — сказала она саркастически, улыбаясь.

Рюто улыбнулся в ответ, агрессивно-язвительно:

— Ну, я мазохист. Моё единственное желание — чтобы кто-то любил меня настолько сильно.

Маки вдруг обеими руками притянула лицо Рюто к себе.

На самом деле она остановилась в миллиметре от его губ, но со стороны, наверное, казалось, что она его поцеловала. По всему ресторану раздались крики, и стало шумно. Мы с Такэдой, наблюдая со стороны, тоже вытаращили глаза.

Рюто открыл рот, а Маки сказала ему соблазнительно:

— Тогда будь убит сто раз.

И продолжила:

— Дедушка и остальные начнут ворчать, так что я возвращаюсь в поместье. Увидимся.

И ушла с бодрым выражением лица.

— Ну вот! — завопил Рюто, когда все девчонки окружили его с убийственными взглядами, и ситуация вышла из-под контроля.

— Кто это была?! Со сколькими девчонками ты мне ещё изменишь?! Сегодня же разберись! С кем ты сегодня пойдёшь домой?!

Мы поспешно ретировались.

— Похоже, ему и правда расколют голову!

— Такэда, мне страшно, когда ты говоришь такое с улыбкой. Пожалуйста, не надо.

— Хе-хе. Но думаю, было бы страшнее, если бы я сказала это серьёзно.

Пока мы так разговаривали, я заметил Котобуки у входа.

Она была в пышной юбке и нервно оглядывалась.

— О, мне вдруг нужно в туалет. Почему бы тебе не подойти к Нанасэ, Коноха?

— Что…? Но, Такэда…

— Не беспокойся обо мне. Я со всеми лажу, знаешь ли.

Она улыбнулась мне, глаза вдруг стали понимающими, потом Такэда снова обезоруживающе улыбнулась и ушла.

Это нормально?

Когда я подошёл к Котобуки и окликнул её, в голосе было напряжение, но её лицо просияло от облегчения.

— Иноуэ…

— Привет. Ты уже видела Токо?

— Нет, ещё нет. Я немного опоздала… Только что пришла.

— Ладно. Она удивится. Такэда тоже здесь.

— Да, я слышала.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Апельсиновый сок, пожалуйста…

Котобуки всё ещё была немного подавлена. Но старалась казаться весёлой. Это было неуклюже, но она улыбалась.

— Вот, держи.

— Спасибо.

Мы встали у стены и разговаривали.

Котобуки и я оба были осторожны… и это напоминало мне, что даже когда всё закончилось, боль и печаль того дня не исчезли из наших сердец. Мито больше никогда не вернётся к Котобуки.

Неужели Котобуки проведёт Рождество одна…?

— Котобуки… если хочешь, мы могли бы куда-нибудь сходить завтра. Правда, Рождество, так что везде будет полно народу.

Котобуки покачала головой.

— Спасибо. Но я обещала Юке, что оставлю этот день для неё. Буду читать книгу, которая ей нравилась, и есть торт. — На её губах появилась улыбка, и она тихо сказала: — И… я думаю попробовать почитать Миу Иноуэ.

Непоколебимый взгляд, который она на меня направила, показался мне чем-то невероятно красивым — и в то же время я осознал собственную слабость и смутился.

Чтобы скрыть это, я тоже улыбнулся.

— Вот как? Тогда я тоже проведу день дома, не спеша.

— О, н-но… Я отправлю тебе рождественское сообщение. Я… мне было бы приятно, если бы ты ответил… хорошо?

— Конечно.

— И ещё… — Котобуки краснела всё сильнее и опустила голову. — Рождество я не могу, но в другой день я свободна. Так что, ну… если бы ты пригласил меня ещё раз, я… была бы очень рада.

— Тогда давай куда-нибудь сходим на зимних каникулах.

Когда я это сказал, она подняла лицо, и щёки её всё ещё горели, но она улыбнулась — открыто, как ребёнок.

— Хорошо!

«Береги Нанасэ»

Мне казалось, что я слышу его голос…

Может, Оми и правда больше всего хотел быть рядом с Котобуки и поддерживать её…

Когда эта мысль пришла мне в голову, на сердце снова стало тоскливо.

Я не знал, на что способен, но надеялся, что смогу хоть немного помочь Котобуки снова стать весёлой.

У Котобуки комендантский час был в десять, так что, проводив её до дома, я отправился к фабрике, где мы расстались с Оми.

Тело Мито уже эксгумировали, и теперь она покоилась в могиле вместе с семьёй. Рождественская ёлка всё ещё стояла, и когда я включил тумблер, огоньки ярко засияли.

Снежинки, светившиеся бледным светом, мерцающие красные и золотые звёзды, фигурки, будто вырезанные формочками для печенья, домик с трубой, Санта-Клаус, безликий ангел…

У стеклянного ангела к треугольному тельцу были прикреплены два крыла, а над плечами ничего не было.

Глядя на него, я думал о многом.

О Мария-сэнсэе, который хотел стать Призраком.

Об Оми, которому пришлось жить как Призрак.

И о Миу.

«Знаешь, Коноха, если загадать желание в сочельник, оно сбудется. Чего ты хочешь?»

«…Тогда пообещай, что когда станешь писателем, первый автограф дашь мне»

«Ну вот, опять? Я же сказал, для этого ещё рано».

Миу хихикает и целует меня в щёку. Я застигнут врасплох, лицо горит, а она чуть наклоняется и говорит с лукавым видом:

«Это… было обещание»

Когда я коснулся крыльев ангела, пальцы дёрнулись от холода. Вспоминая то далёкое Рождество с меланхолией, которая, казалось, болела где-то глубоко внутри, я прошептал:

— Миу… ты ведь знаешь, что я всё это время ненавидел Миу Иноуэ. Я думал, что вся её книга — сплошная ложь и глупые детские каракули. Я ненавидел Миу Иноуэ… больше всех на свете. Но… Мито сказала, что любит Миу Иноуэ… Что всё время вспоминала её книгу, как воспоминание… Что любила и Ицуки, и Хатори… Что когда читала книги Миу, могла забыть обо всём плохом в жизни… Она говорила об этом Оми…

На морозе горло перехватило, и на глазах выступили слёзы.

— Где ты сейчас, Миу. Что ты чувствуешь. Можешь ли… простить меня за то, что я больше не отвергаю Миу Иноуэ…

Книга Миу Иноуэ была историей о тех простых днях, которые мы с Миу провели вместе.

Котобуки сказала, что всё время наблюдала за нами. Что когда я был с Миу, я счастливо смеялся.

«Тогда я была влюблена в тебя… и была счастлива и довольна, и ничего не могла с собой поделать»

Значит, история Миу не была ложью.

И тот прозрачный мир, полный доброты, те нежные чувства, тот яркий свет — всё, что было написано в той книге, было правдой для меня тогда.

— Миу… ты бы… ты видишь меня сейчас? Сможем ли мы когда-нибудь встретиться снова…

С того самого случая я всем сердцем хотел увидеть Миу.

Земные звёзды, рассыпанные по ёлке, тихо мерцали.

Сердце разбухало, горло перехватывало, мне становилось тоскливо и одиноко, я чувствовал себя совершенно покинутым — и присел на траву, на грани слёз, когда нежный голос позвал меня по имени.

— Коноха.

Я обернулся. Токо стояла там с тихой улыбкой, в длинном пальто.

Я лихорадочно утёр глаза тыльной стороной ладони.

— Откуда ты вдруг?

— Почему-то я подумала, что ты можешь прийти сюда… Вот твой подарок.

Она мягко опустила мне в руку один из пакетиков с ленточкой, которые раздавала на вечеринке.

Внутри были звёздочки-леденцы и плюшевый медведь в костюме Санты.

— Ты пришла сюда только ради этого? В это заброшенное место? Девушке одной опасно.

— Ничего страшного. Когда буду возвращаться, ты ведь будешь со мной, — отмахнулась она, не слушая моих упрёков. Потом Токо наклонила голову и заглянула мне в лицо. — А где мой подарок?

— Его нет.

Я поспешно отвернулся, надеясь, что она не заметила моих заплаканных глаз.

— Ну вот.

Она на мгновение надулась, потом усмехнулась по-взрослому.

— Ну хватит дуться. Подари мне хоть что-нибудь. Совсем не обязательно что-то дорогое.

От этих слов я вспомнил о закладке, которую хранил в ежедневнике. Когда я достал её и протянул Токо, она приняла её обеими руками.

Увидев мой номер телефона и адрес почты, написанные на ней, её глаза засияли.

— Искренне»… как в конце писем. Или, может, лучше «от сердца»? Или «по-настоящему»… нет, «от всей души»… вот так!

Я взял эти слова для своей почты из песни, которая мне нравилась.

Токо мягко прижала закладку к губам. В лунном свете и мерцании рождественской ёлки моё сердце пропустило удар от этого жеста, похожего на ритуал.

— Это так мило… как засахаренные фиалки.

Её лепестковые губы нежно улыбнулись.

Потом она сунула закладку в рот и начала тихо хрустеть, жуя.

Проглотив последний кусочек, она сказала с улыбкой:

— Ах, как вкусно. Спасибо.

Я смотрел на неё в полном оцепенении.

— О… что такое? Коноха?

— Ты её съела.

— А?

— Ты съела мой номер телефона и адрес почты.

— Чего-о-о? Разве её нельзя было есть?

— Почта — это не еда и даже не закуска!

— Что? Что? Что такое почта?

Похоже, Токо-технофобка даже не понимала, что это такое.

— Забудь.

Я развернулся, отвернулся от неё, присел на траву и обхватил колени.

Беда. Стоило мне расслабиться, как слёзы снова подступили.

— …Эм… можно… я сяду рядом?

— Садись, только не смотри на меня.

Перед глазами плыло, и в горле встал горячий ком.

Токо села на траву, спиной ко мне. Под пальто на ней всё ещё был костюм Снегурочки, и она одёрнула подол от холода и обхватила колени. Стоило мне перестать бояться, что она увидит мои слёзы, как слёзы, скопившиеся в уголках глаз, потекли по щекам.

Почему я становлюсь таким плаксивым, когда Токо рядом?

— Думал об Оми?

— О многом.

— Вечеринка была весёлой, да? Хороший перерыв.

— Ты слишком много отдыхаешь, Токо.

— Ничего страшного. Дома я разберусь с целой тетрадью по математике.

— Это же не задачник для первогодок, правда?

— Как грубо. Это задачник для второгодок.

— Не думаешь, что это совершенно безнадёжно?

— Я вообще-то собираюсь дойти до задач для третьегодок ещё до экзамена!

Пока мой голос срывался и я глотал рыдания, Токо продолжала свой обычный разговор.

Я был почти уверен, что она уже поняла, что я плакал, но…

Пока она смотрела в небо, Токо незаметно взяла меня за правую руку.

Её тёплое, нежное пожатие…

— Снега нет, но посмотри, какая красивая луна, Коноха. У Чехова в «Овраге» есть предложение об этом.

В бледном лунном свете её чистый голос лился, как гимн, очищающий душу.

— «И как ни велико зло, всё же ночь тиха и прекрасна, и всё же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и всё на земле только ждёт, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью»… Ах, теперь мне хочется съесть Чехова, — мечтательно произнесла Токо.

Правда не всегда была прекрасна.

Существовали уродливые и болезненные правды, от которых хотелось отвернуться.

Но ночь окутывала всё, и луна светила над нами неизменно.

Были вещи, которые не менялись, и вещи, которые были прекрасны.

Нежность, теплота руки Токо научили меня этому.

Я знал, что не стал Призраком только потому, что встретил Токо.

Потому что она держала меня за руку вот так.

Потому что говорила мне важные слова.

Я надеялся, что где-то на своём долгом пути тот другой я, который решил больше никогда не петь и ушёл, встретит человека, чьё прикосновение согревает.

Пожалуйста, пожалуйста, Боже.

Пока я молился, Токо ласково прошептала:

— Коноха… даже если меня больше не будет рядом, не переставай писать, хорошо?

И не понимая, почему Токо говорит такое именно сейчас, моё сердце сжалось сильнее, чем я мог вынести, от печали и силы в её голосе.

«Что, мне и после твоего выпуска отправлять тебе закуски?» — хотел было съязвить я, но слова застряли в горле.

«Как думаешь, Миу Иноуэ напишет ещё одну книгу?»

Вопрос, на который я не смог ответить.

Но если бы Миу Иноуэ написала ещё одну книгу — если бы он прочёл её под другим небом — это было бы невероятно, но…

Если бы это случилось, может, и он снова запел бы.

Весной Токо уйдёт.

Я не мог вечно хлюпать носом и плакать. Мне нужно было стать сильным.

Но пока я был счастлив чувствовать тепло руки Токо; мне было спокойно, и, пока слёзы тихо текли, я продолжал молиться луне.

В святую ночь, когда Сын Божий сошёл на землю, я молился о счастье Оми, Котобуки и Миу.

***

Нанасэ отправила Юке рождественскую открытку по электронной почте.

Там было написано, что она всегда будет лучшей подругой Юки. А ещё Нанасэ написала, что ответила на письмо бывшей девушки Иноуэ.

Что бы та ни говорила об Иноуэ, какой бы злой ни была — она не утратит веры.

Что будет верить только словам Иноуэ.

Что завтра пойдёт к Миу Асакуре…

***

Послесловие

Привет, это Мидзуки Номура! Четвёртый том «Литературной барышни» наконец вышел!

Мне ТАК жаль всех, кто ждал появления Миу!! Я правда не просто дразню вас. Я с самого начала планировала, что в этой части главной героиней будет Котобуки.

Ведь если бы мы сразу перешли к истории Миу, пока Коноха всё ещё делал вид, что всё в порядке, мне было бы так жаль Котобуки… На этот раз одноклассница Конохи наконец сделала шаг вперёд.

Итак, четвёртый том — «Призрак Оперы». Призрак такой щемящий. Я всегда растрогана, сколько бы раз ни читала. Есть много интерпретаций Призрака в спектаклях, фильмах и романах, и очень интересно сравнивать их все! У каждой свой вкус.

Кстати о вкусе… сахарный тарт, о котором Токо говорит в начале, — это десерт, к которому я лично очень привязана. Я попробовала его всего один раз больше десяти лет назад, но когда стала искать снова, мне безумно захотелось его съесть. Оказывается, чаще всего его готовят с вержуазом из сахарной свёклы. И выглядит он потрясающе!

Когда я пишу сцены с едой для Токо, я вспоминаю вкус, погружаюсь в воспоминания — и у меня разыгрывается аппетит. Это небольшая проблема. Но на самом деле во всех книгах до сих пор я добавила только одно блюдо, которое абсолютно ненавижу и никогда не буду есть!

Перейдём к благодарностям: желание Юки жить внутри рождественской ёлки вдохновлено словами актрисы Ацуко Эномото, которую я слышала по радио. Это было как раз в то время, когда я придумывала сюжет четвёртого тома. Я попросила разрешения использовать это, и она согласилась.

Эномото-сан, спасибо за вашу доброту.

Также Миохо Такеока-сан, огромное спасибо за ваши чудесные иллюстрации на этот раз!

Я всегда работаю до последнего, и всегда суета — простите! — но в следующем томе будет наконец история о «ней» и Конохе, так что обязательно прочитайте! До встречи!

Мидзуки Номура, 1 апреля 2007 года