Но я жив

Звонит колокол. Звучит тяжело и торжественно. На вершине четвёртой опорной башни Серебряного Форта (Silver Hold) рыдает колокол.

В пасмурном, готовом разреветься небе середины девятого цикла луны кружатся бесчисленные белоснежные лепестки.

Цветы упадут на землю, их затопчут ногами — и вскоре они явят свой жалкий вид.

А потом когда-нибудь сгниют и исчезнут.

Смерть.

Сколько ни горюй, сколько ни жалей, сколько ни тоскуй, сколько ни оскверняй, сколько ни принижай, — вечный мертвец уже никогда не вернётся, а время побуждает живых лишь к одному: к забвению. Или, скорее, принуждает к нему.

Так что не волнуйся. Сейчас можно лить слёзы. Их шипы будут понемногу тупеть, и смерть в конце концов превратится в просто плоский, ничтожный факт.

В следующий раз твоё сердце заболит уже не от его или её смерти.

Тебя ранит то, что ты привык к их смерти, что прежняя боль притупилась.

— Мы, обнажившие меч во имя справедливости, склоняемся пред храбрыми соратниками, павшими от этого меча…

Похороны, проводившиеся во внутреннем дворе Серебряного Форта, были скромны — как и положено Стражам Порядка (Киперз), чей девиз — простота и крепость. Перед мемориальной стелой выстроили урны с прахом, присутствующие один за другим возложили белые хризантемы, а затем по команде верховного командира Дениса Санрайза все вместе вознесли молчаливую молитву. Только и всего.

— Минута молчания.

Лепестки белых хризантем подхватил влажный, сильный ветер — и они затанцевали в небе.

Алые волосы Марии Розы тоже растрепались, треплемые ветром.

Он приложил руку к груди и попытался заговорить с мёртвыми, но не знал ни единого молитвенного слова.

Что ни скажи мёртвым — всё равно ведь не дойдёт.

Во дворе собралось человек сто с лишним стражей — кроме тех, кто нёс обычную службу в Серебряном Легионе (The Silvery). Плюс шестеро из ZOO, включая Марию Розу, и ещё несколько посторонних, при жизни связанных с покойными.

Беатриче, отделившись ото всех, стояла одиноко, крепко стиснув оба кулака, и опускала голову.

До тех пор пока Денис Санрайз не объявил, что все могут расходиться, Мария Роза глядел только на неё.

— Мария Роза.

Когда его похлопали по плечу, он обернулся: Ката-ри с непривычно скорбной миной потирал нос.

— Мы, того, тоже…

— А… ага. — Так-то он ответил, но пока стражи в тёмно-синих повседневных одеждах чинно покидали двор, Беатриче и не думала двигаться. — Извини, я… на минутку.

— А? — Ката-ри проследил за взглядом Марии Розы. — А-а… — Почёсывая голову, он мельком глянул на стоявших позади Тома-куна, Юрику, Сафинию и Пимпернела.

— Тогда, штошь… — Взгляд Юрики был тёплым, заботливым — и оттого сейчас Марии Розе было больно. — Мы пойдём первыми, у ворот тебя подождём.

— Угу. — Тома-кун кивнул, но что у него на уме — не разберёшь. У Пимпернела, как всегда, никакого выражения. Сафиния прикусила губу и опустила голову — словно вся мирская юдоль была её виной.

— Извините, я недолго.

— Дурья башка, хорош уже извиняться. Та забей. У всех всё одно времени навалом.

— Ну ладно.

— А то ж. Ну, мы пошли.

Ката-ри ушёл, за ним — Юрика и Пимпернел, Сафиния как будто хотела что-то сказать, но в итоге так и не открыла рта. Тома-кун положил руку на голову Марии Розы и взлохматил ему волосы.

Беатриче по-прежнему стояла в той же позе, что и раньше.

Когда он попытался к ней подойти, ноги одеревенели.

Пока он делал глубокие вдохи, мимо прошёл Денис Санрайз. За бородатым «Солнечным Демоном» следовали: внешне неприметный холодный логик, зам. командира Йохан Санрайз; зам. командира «Жнец» Раса с тревожным лицом, на котором виднелись слабые шрамы — на левой щеке, у правого края брови и на подбородке; и зам. командира Фол — восточная красавица с прямыми чёрными волосами, расчёсанными на прямой пробор. Она слегка кивнула Марии Розе и прошла мимо.

Похоже, и стержневые фигуры Серебряного Легиона сегодня были как-то не в форме.

Только этот несгибаемый Йохан составлял исключение: глубокая печаль, окутавшая Серебряный Форт, на нём, по всей видимости, не оставила и следа.

Но… — подумал Мария Роза. Я ведь тоже мало чем отличаюсь от этого мужчины. Я-то ведь не горюю.

Незаметно рядом с Беатриче оказался ещё один страж — невысокий, явно ловкий и подвижный, совсем юный.

Этот короткий охровый волос и тёмно-зелёные, живые глаза он где-то уже видел.

Помощник командира 7-го штурмового отряда Стражей Порядка — Чесс Пид. Точнее, бывший помощник командира.

После гибели бывшего командира 7-м штурмовым отрядом, кажется, теперь руководит он.

Чесс что-то говорил Беатриче. «…не твоя вина. Не надо так себя винить…» — утешает, что ли? Беатриче покачала головой. «Я понимаю». — «Не похоже, чтобы понимали; потому-то и верховный командир не разрешает вам вернуться в строй». — «Я понимаю. Сколько бы я ни раскаивалась, Хомуру не воскресить. Я по своей неосторожности отняла у вас командира. Я это прекрасно понимаю». — «Да в этом и дело — что не понимаете». Чесс уже было повысил голос, но огляделся вокруг — и встретился глазами с Марией Розой. — А-а…

— Здравствуйте.

Когда Мария Роза заговорил первым, Чесс отвесил глубокий поклон.

— Здравствуйте. Спасибо, что нашли время прийти сегодня.

— Да нет…

— Думаю, командир рад. Он, хоть и не подавал вида, не любил быть один, любил, когда вокруг суета. Наши ребята, заразившись от него, в свободные смены часто шумно гуляли все вместе. По правде, лучшим поминанием был бы пир с выпивкой, но это ведь похороны не его одного, да и у легиона свои порядки, так что не выйдет.

Чесс вздохнул и перевёл взгляд на стелу.

Толпа во дворе уже большей частью разошлась, но перед стелой ещё кучкой стояли человек двадцать стражей: одни о чём-то перешёптывались с соседями, другие безмолвно стояли, прикрыв глаза.

Однако среди них был один явно не из числа стражей.

Судя по сложению, наверное, ребёнок. На нём белая рубашка, чёрная курточка, такие же чёрные шорты, белые носки и чёрные кожаные ботинки. Мягкие на вид волосы рыжевато-коричневого цвета аккуратно расчёсаны на боковой пробор; у него правильные черты лица — мальчик лет двенадцати-тринадцати, похожий на сынка из богатой семьи.

Вот только в обеих руках он сжимал бутылку с выпивкой.

— А, этот мальчик… — заметив озадаченное выражение Марии Розы, Чесс объяснил ему, кто это. — Это Сидео. Тот самый из племени канализационных крыс — браунигов, — что был у нас проводником в подземных стоках.

— А?..

Не может быть.

— Я тоже удивился. — Чесс горько усмехнулся. — Но никаких сомнений. Голос тот же. Говорит, мол, обещал угостить командира выпивкой. Хотя по виду совсем не того возраста, в каком пьют.

Выпивка — это ладно, но в канализации он, кажется, говорил, что, как получит вознаграждение, купит себе бабу.

Пока Мария Роза стоял в оторопи, Сидео вдруг открыл крышку бутылки и одним глотком хлебнул.

— Я… я, я обещал, потом вместе выпить! Обещание надо держать как следует, и-иначе никак нельзя. Я-я и один сдержу обещание. И в-выпивку принёс. Я выпил. Т-ты тоже как следует пей…!

С этим криком Сидео шваркнул бутылку о землю, рукавом куртки тёр-тёр лицо и убежал прочь.

Чесс, провожая его взглядом, как бы про себя пробормотал:

— Командир Хомура был…

— …почему-то таким человеком, которого все любили. По правде, помимо тех, кто пришёл на похороны, ещё много тех, кто прислал цветы или скорбит лично. Я гордился, что служу под его началом. Хороший был командир… да и… похоже, я просто его любил. Без всякой причины верил, что он не из тех, кого можно убить. А он вот так вдруг взял и умер…

Что на это ответить — Мария Роза мог разве что выдать «Вот как». С Хомурой он действовал бок о бок один-единственный раз. Связь — тоньше тонкого.

Но всё равно — то, что у него самого тон сделался формально-небрежным, это последнее дело.

— Получилось как будто ворчание какое-то. Простите.

И Чесса заставил извиняться. А ведь он ни в чём не виноват.

Чесс снова повернулся к Беатриче.

— Так или иначе, тебе нужно ещё немного отдохнуть. Когда придёшь в себя, я и сам попрошу командира и зам. командира, чтобы тебе разрешили вернуться.

— Я уже в себе.

— Думаешь, если будешь так настаивать, того же зам. командира Йохана этим убедишь?

— Это…

— Не хочу так говорить, но не стоит легкомысленно относиться к работе легиона. Беатриче, если ты вернёшься в строй в нынешнем половинчатом состоянии, наверняка где-нибудь оплошаешь и погибнешь. Если выйдет такой результат, никто не порадуется этому меньше, чем сам командир.

— …Я понимаю… но я!..

— Не понимаешь. Понимала бы — таких слов не говорила бы. — Тут Чесс на мгновение смягчился. — Командир дорожил тобой. И его супруга — тоже. Тебе, может, и неприятно это твоё «особое положение», но к чужим чувствам ведь нужно относиться бережно, не так ли? Поэтому сейчас отдохни. Хорошо?

В конце концов, и Беатриче не смогла перечить столь рассудительному и сердечному убеждению Чесса — она едва заметно кивнула.

Видя это, Чесс уже на прощанье хотел было положить руку Беатриче на плечо, но передумал.

Точнее, не сам передумал, а Беатриче чуть отступила и уклонилась.

Чесс на миг широко раскрыл глаза, но тут же, словно что-то поняв, медленно моргнул.

— Извини. Что ж, тогда…

Беатриче молчала. Когда Чесс, слегка приподняв руку на прощание, отошёл, она даже не взглянула в его сторону. Мария Роза пребывал в растерянности. Что бы такое сказать? Вообще, нужно ли что-то говорить? Беатриче, как и в тот раз, обхватила себя руками и дрожала. Отвергая всё на свете, она пытается защитить себя. И что же я могу сделать для тебя такой?..

— …Смейся.

Наконец Беатриче заговорила первой.

В этот миг Мария Роза, не вынесший слишком тяжёлого молчания, испытал облегчение.

И тут же — глубоко возненавидел себя за это облегчение.

— Смейся надо мной, Мария Роза. Я никчёмная. Нет существа никчёмнее меня. Хомура, ещё пятеро из 7-го штурмового отряда, четверо при штурме «Соски-Куклы», ещё трое погибли в зачистках до сегодняшнего дня. Тринадцать. Из-за моего промаха погибли тринадцать человек. Тринадцать человек пожертвовали жизнью — и поэтому я теперь живу. И при этом я… думаю вот что. Я не хотела, чтобы меня спасали. Не хотела быть спасённой — лучше бы я умерла.

Не надо так думать.

Сказать-то легко. Но действительно ли это так? А если бы Мария Роза оказался на месте Беатриче? Без сомнений. Думал бы то же самое. И всё равно — смог бы он это сказать?

— …Не смог бы.

У Марии Розы не настолько толстая кожа и не настолько он добр, чтобы в такой ситуации с невозмутимым видом изрекать благопристойные речи. И, главное, у Марии Розы нет на это права.

— Ну вот почему? Кто и как тут запутался?.. Ради того, чтобы спасти такую, как я, идти на такой риск — это же безумие. А? Скажи мне, Мария Роза. Я давно хотела это спросить. У тебя хотела спросить. Ведь…

Так и есть.

Ах, Беатриче. Всё именно так.

— Это ведь ты, да? Ты…

Беатриче с жутким взглядом уставилась на Марию Розу, стиснув зубы.

Раздался скрежет — «р-р-р».

— Это ты пошёл с этим к верховному командиру. Сказал — спасти меня. Так ведь? Когда я расспросила, зам. командира Йохан сказал: «У непосредственно затронутого есть право знать», — и всё мне рассказал. Это ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты! Ты!.. Ты… если бы ты не сказал, что меня держит SmC, и не рассказал про «Соску-Куклу», никто… никто бы не погиб. Никто, кроме меня. Хомура — не погиб бы.

— Это… — Дальше не получалось. Голос не выходил.

Это ложь.

Я знаю. Я просто трус. Любые слова сейчас, наверное, бессильны — и поэтому я просто молчу.

— Ну зачем нельзя было оставить меня в покое?.. — Я не мог тебя бросить. — Лучше бы я умерла. — Так не считаю. — И хватило бы только меня. — Тогда мы думали лишь о тебе, Беатриче. — Но я живу. — И правда, ради этого погибло несколько человек.

Но это лишь в результате так вышло.

Даже если всё было ошибкой, тогда я считал это правильным. Иначе я просто не мог.

Это просто оправдание?

Получается, в итоге я всего лишь дурак-дураком, выбравший неправильное решение, выглядевшее правильным?

— Зачем я живу?

Я хотел спасти тебя не для того, чтобы услышать от тебя такие печальные слова.

Но получилось именно так.

— Я пока жива. Любимый человек, мои товарищи погибли, я была изранена — и всё равно живу. Меня осквернили, унизили, в меня вложили только ненависть — и всё-таки я ещё жива. Почему?.. Ведь сколько ни думай — а такая, как я, не достойна жить.

— И всё же… — Мария Роза стиснул кулак, пытаясь подбодрить себя. Он чуть не сдавал. Хотелось отвести глаза.

Беатриче.

Тусклые золотистые волосы, подрезанные по линии подбородка, выразительные тёмно-синие глаза, словно погружённые в тяжёлую думу, обстоятельства жизни, чем-то схожие с его собственными, выросла в Асайламе, потому она и дочь Молли — и хотя они познакомились совсем недавно, она не казалась ему совершенно чужой. Её лицо, которое можно вполне назвать милым, искажено. Жутко искажено.

Беатриче была изранена насквозь. И тело, и душа измучены — она во власти страдания, печали, раскаяния и негодования. Наверняка всё это вот-вот вырвется наружу — внутри суровых стен Серебряного Форта она долго сдерживалась, и вот наконец нашла, куда это выплеснуть.

Ах… возможно, я ошибаюсь. Возможно, снова совершу промах. Возможно, скажу что-то нелепое.

Но Марии Розе тяжко. Пожалуйста, не говори «зачем я живу». Ведь Мария Роза тоже так думал. Много, много, много раз, много-много-много-много раз — бессчётное количество раз.

Зачем я вообще родился?

Почему такое существо, как я, должно жить дальше?

Это вопрос, что несёт лишь отчаяние и тьму.

Нельзя, Беатриче. Нельзя. Туда — мрак. Слишком темно.

Возвращайся. Прошу тебя.

— И всё-таки я… думаю, что хорошо, что смог тебя спасти.

— Ты!.. — Прилетело. Окрик и кулак — одновременно. Раздался жуткий звук «гох!». Показалось, что челюсть выскочила. Ударенный по щеке Мария Роза рухнул на землю и на мгновение потерял ориентацию. — Ты ничего не знаешь! Не знаешь, как я любила Хомуру, как сильно я его любила! Пока я была в 7-м штурмовом отряде, по моей вине погибли несколько человек из тех, кто хорошо ко мне относился! И ты при этом смеешь говорить такое!..

— Если у меня… если у меня нет права говорить, пусть скажет Молли! И умершие тоже наверняка сказали бы то же!

— Не смей словами матери и мёртвых говорить, такой, как ты!

— Тогда!.. — Мария Роза изо всех сил ударил кулаком по земле. Плохо. Что-то переполняет. Это не нужно. Но сдержать, похоже, уже не получится. — …Тогда что мне делать? Что мне делать, чтобы ты признала, что живёшь? Неужели нет никакого способа? Ведь ты живёшь! Так и будешь до самой смерти думать «зачем такая, как я, такая, как я»? Это… это нехорошо. Беатриче, это очень нехорошо. Я…

— …Мария Роза…

— Можешь не верить, но я тоже это понимаю. Чувство «зачем я живу» — мне знакомо. Поэтому можешь винить меня. Если хочешь меня ненавидеть — ненавидь. Но не убивай себя. То, что ты живёшь, — пусть, прошу, признай и прости себе.

Беатриче посмотрела на свой кулак, на котором проступила кровь, потом перевела взгляд на Марию Розу.

Видимо, она била, не сдерживаясь. Ушибленная щека ныла, ныла. Хоть и девушка, но Беатриче с давних пор проходила обучение как страж и имела боевой опыт. Больно. Естественно.

И сама Беатриче, ударившая его, тоже была ранена.

Точнее, она и до того уже была вся в ранах.

И эту боль, видимо, она в одиночку упорно сносила.

Беатриче, словно подламываясь, опустилась коленями на землю и обеими руками сжала середину груди — словно пытаясь её разодрать.

— …Что-то самое дорогое… исчезло… уже не вернуть…

Это было ненормально.

— …Тяжко… дышать тяжко… думать, что живу, тяжко… где-то в глубине я знаю, что сейчас тяжелее всего… и от этого тоже тяжко…

Лицо безмолвно — но из глаз катятся слёзы.

Текут без конца.

— …Прости… Мария Роза… ты не виноват. Я тебя обвинила… я тебя ранила… я… просто хотела наказать себя. Хотела думать о себе как о человеке, недостойном жить… хотела опуститься до самого подлого мусора… и для этого использовала тебя — а ведь я… и так, без всякого использования, изначально — самый последний мусор.

Срываться на ком-то. Поносить. Чем больше копится, тем уродливее становишься, тем больше себя начинаешь ненавидеть, тем тяжелее.

И у Марии Розы такие дни были.

Более того — совсем недавно были.

— Тогда и я такой же. Я тоже последний мусор. Но…

— Я живу.

Беатриче опустила взгляд на раскрытые перед грудью ладони.

— …Меня заставили жить. Есть тот, кто меня спас.

И сжала их.

Так, словно хотела раздавить.

— Просто так умереть нельзя. Зря умирать нельзя… Мария Роза, помнишь? Раньше ты сказал, что у моей жизни наверняка есть применение.

— Да я разве такое говорил.

— Да, точно говорил. И я попробую поискать. Применение для своей жизни.

Беатриче впитала слёзы рукавом и тихонько улыбнулась. Это была отнюдь не приятная улыбка. Но и сделать что-то ещё Мария Роза, похоже, был не в силах. Оставалось только молиться, чтобы остальное излечило время.

Когда Беатриче робко протянула руку, коснулась щеки Марии Розы и спросила: «Больно?», — туманная молитва без бога, которому можно было бы молиться, превратилась в ясное желание — стала чувством «хочу верить».

— Ничего страшного.

— Врёшь. Распухло.

Как раз в это время одна слепая девчушка-сирота принесла в Серебряный Форт письмо — но об этом Мария Роза и Беатриче узнали лишь спустя некоторое время.

Это письмо было написано не на бумаге, а на тонко расплющенной и вырезанной квадратом коже человеческого лица — кровью, и адресовано от имени SIX верховному командиру Стражей Порядка Денису Санрайзу.

По нескольким признакам кожу опознали — она принадлежала стражу, пропавшему без вести со вчерашнего дня.

А битва за 1-й район разразится ровно через пять дней.