Его шаги гулко отдавались по деревянному полу. Тяжёлые, отчётливые — глухие удары, один за другим. Звук постепенно стихал, пока не исчез совсем. И женщина, оставшаяся одна, вновь погрузилась в тишину.
Эвелин, не двигаясь с места, снова закрыла глаза.
— Это идеальное место. Моя писательница не любит холода.
Она попыталась вспомнить то мгновение восторга. Золотые облака, сиявшие над головой. Чистое небо, мягкая дорога, аромат цветов.
Всё это исчезло без следа. Теперь её окружали унизительный договор, стягивающий дыхание корсет и кресло, в котором уже никого не было. Холодные, сырые тучи, нависшие над ней.
— Моя невеста издаёт такие прекрасные звуки.
Эвелин прикусила губу. Не могла понять, какое чувство бушует в её груди. То ли это пылающий огонь, то ли ледяная неподвижность. Ей хотелось догнать Джареда и ударить его, но в то же время — склониться и сказать, что она примет его решение.
— Ты поёшь так красиво, словно птица.
Эвелин чувствовала себя испорченной вещью. Мысль о том, что её могут отбросить, как сломанную куклу, пробирала до дрожи. И в то же время ей было противно и горько от самой себя за такие мысли.
«Как я дошла до этого?»
Её охватили разочарование и тоска.
— Это наилучший выход.
Возможно, он сожалеет. Возможно, корит себя за поспешность и необдуманные поступки. Возможно, он лишь вынужден довести всё до конца, потому что совершил нечто, за что обязан отвечать.
Джаред Глен был способен на такое. Но Эвелин не хотела такой ответственности.
— Ты уже…
Она не желала связывать его таким образом.
— Ты уже…
Она не хотела терпеть это унижение из-за него.
— Нет.
Эвелин произнесла это вслух, открывая глаза. Взгляд её упал на диван напротив, где только что сидел юрист. И она спросила себя:
«Сможешь ли ты вынести это? Справишься ли с этими чувствами? Сумеешь ли прожить здесь бесчисленные дни?»
«Сможешь ли жить, делая вид, что всё в порядке, улыбаясь, как кукла?»
— Нет…
Это было её решение.
Эвелин не притронулась к договору ни кончиком пальца. Не коснулась и перьевой ручки, лежавшей рядом. Некоторое время она просто смотрела на них, а затем сняла кольцо с левой руки. Кольцо с алмазом легло на край листа, и она поднялась.
Подойдя к туалетному столику, Эвелин взяла пудреницу, расчёску и флакон духов, убрала их в чемодан, но, поколебавшись, вынула духи обратно и поставила на прежнее место. Это был подарок Джареда — с густым ароматом роз.
Больше собирать было нечего. Чемодан оказался тяжёлым, но всё же посильным. Она подняла его и вышла из комнаты. Когда за спиной закрылась роскошная дверь покоев, сердце забилось так сильно, словно хотело вырваться наружу. Тревога оттого, что она отворачивается от редчайшей возможности, и гордость за то, что поступает правильно, одновременно давили на грудь.
Эвелин быстро шла по коридору. Свет масляных ламп на стенах тянулся до самого его конца. Она шла к этому свету по мягкому ковру, минуя старинные статуи и центральную лестницу. Спустившись по ней, можно было сразу попасть в главный зал.
На последней ступени широкой каменной лестницы она заметила двоих.
Дворецкий Клаус и Первая леди стояли лицом к ней. Эвелин сразу узнала роскошные платиновые волосы. Зелёные глаза, устремлённые в её сторону, в полумраке казались почти чёрными.
Этот взгляд скользнул по ней, задержался на тяжёлом чемодане, который Эвелин держала обеими руками. Не отводя глаз, Диана Глен негромко произнесла:
— Приготовьте экипаж для гостьи.
— Да, мадам.
Дворецкий поклонился и удалился. В зале остались лишь две женщины.
Эвелин, простояв несколько мгновений, снова двинулась вперёд. Её шаги — глухие, отчётливые — поднимались к высокому потолку и возвращались эхом от холодных стен.
Она остановилась неподалёку от Дианы, стоявшей в центре зала. Входная дверь в столь поздний час была плотно закрыта. Тяжёлая, из дерева и железа, она казалась неподвластной одной лишь силе рук. Эвелин оставалось только ждать. Ждать, пока подадут экипаж и кто-нибудь откроет дверь.
Диана стояла в нескольких шагах, но не приветствовала её и не заговаривала. Слов между ними уже было сказано более чем достаточно. Эвелин не желала продолжать эту нелепую игру.
И всё же Диана не уходила. Она словно решила ждать вместе с ней. От дамы, неподвижной, как портрет, исходил тонкий аромат. В полутёмном, просторном зале повисла тяжёлая тишина.
— Он всегда стремился идти наперекор.
Диана заговорила первой. Эвелин молчала. Обе стояли рядом, глядя на закрытую дверь.
— С детства Джаред был способным ребёнком. Среди братьев не было ничего, в чём он уступал бы. Потому и сердился. Это вполне естественно.
Диана продолжала тихим голосом, словно не заботясь о том, слушают ли её.
— После взросления Джаред перестал меня слушать. Окончив учёбу, стал жить наперекор моей воле. Избегал светских собраний, отвергал все предложенные партии и внезапно заявил, что намерен жениться на какой-то неизвестной девушке, чем поверг меня в изумление.
Женщина, рождённая в богатом знатном доме. Герцогиня, а ныне мать герцога. Несомненно, ей довелось не раз предстать перед Императором и Императрицей.
«Неужели такая жизнь и впрямь делает человека похожим на неё?»
«Неужели честь и чувства женщины вроде Эвелин Дейл становятся столь ничтожными, что их можно вовсе не принимать во внимание?»
— Он был разгневан. Вместо того чтобы стремиться к чести, которая ему не принадлежала, Джаред выбрал неповиновение. Полагаю, потому он и выбрал вас.
Снаружи, за тяжёлой входной дверью, послышалось движение. Скрип колёс экипажа, голоса нескольких людей.
— Я не питаю к вам никакого сожаления.
Голос Дианы прозвучал сухо. Эвелин по-прежнему стояла, глядя вперёд. Она не думала, что та даже смотрит на неё.
— Я никогда не рассматривала вас как будущую невестку, но в этом нет вашей вины. Предаваться бесплодным мечтам — ошибка, свойственная юности.
Эвелин изо всех сил сдерживала себя. Слова подступали к горлу, но она проглатывала их.
«Если меня не принимают во внимание, я тоже могу не принимать во внимание».
Но сердце не подчинялось разуму, и унижение, впившееся в грудь, словно шип, невозможно было унять.
— Впрочем, видя, что вы ныне приняли столь благоразумное решение, я вынуждена признать: вы оказались куда рассудительнее, чем я полагала.
Пальцы Эвелин крепче сжали ручку чемодана.
«Почему уши нельзя закрыть, как глаза?»
В этот миг дверь со скрипом приоткрылась. Вход в главный корпус особняка — высокая, тяжёлая створка. Снаружи ворвался холодный воздух, и Эвелин невольно вздрогнула.
— Экипаж подан.
Клаус вернулся и почтительно доложил. Эвелин мельком взглянула на плащ в его руках — тот самый, что она принесла с собой днём. Дворецкий приблизился, намереваясь помочь ей надеть его, но Эвелин сама протянула руку и взяла вещь.
Затем её взгляд скользнул за распахнутую дверь. У крыльца ожидал экипаж на двух лошадях. Он был куда меньше того, на котором она прибыла, но всё же оставался роскошью, недостижимой для неё. На боковой панели мерцал герб герцогского дома.
— Прощайте.
Почти одновременно со словами Дианы Эвелин шагнула вперёд. Сжимая чемодан и плащ, она быстро направилась к экипажу. Слуга, стоявший рядом, принял у неё багаж и, с почтительным видом распахнув дверцу, спросил:
— Куда прикажете вас отвезти?
Эвелин не сразу смогла ответить на столь простой вопрос.
Куда ей идти? В этом чужом месте — куда?
Немного помедлив, она поняла ответ.
— На железнодорожную станцию.
В Виндбурге для неё больше не осталось места.
Как только Эвелин села внутрь и дверца закрылась, кучер слегка щёлкнул кнутом. Раздался стук копыт.
Северная осенняя ночь была пронизывающе холодна. Холод поднимался от сиденья, пробирая до костей. Эвелин подняла плащ, лежавший на коленях, и надела его. Цок-цок — экипаж медленно двигался по освещённой газовыми фонарями аллее тёмного сада.
Кроме звука копыт и скрипа колёс, не было слышно ничего. Огромное герцогское поместье казалось погружённым в сон. В окнах главного здания едва мерцал редкий свет.
«Джаред сейчас в одной из этих комнат».
Подумав об этом, Эвелин отвернулась от окна.
— Добро пожаловать в Максвиль.
Она слабо улыбнулась, поправляя ворот плаща.
То, что произошло всего несколько часов назад, казалось уже далёким прошлым. Как же наивно она мечтала, впервые переступив порог этого особняка. Не прошло и дня, как мечта разбились.
Воистину, как хрупки мечты.
Они рушатся в одно мгновение, стоит лишь открыть глаза.
Цок-цок. Экипаж уже выехал из сада. Пройдя лес, примерно через час он достигнет города. Быть может, кучер и недоволен тем, что ему пришлось вести экипаж в такую тёмную ночь. Эвелин надеялась, что он поймёт — у неё не было иного выхода.
С этой мыслью она медленно выдохнула. Сердце, ещё недавно бившееся так тревожно, постепенно успокаивалось. И всё же Эвелин продолжала уговаривать себя, стараясь унять остатки беспокойства. В каждом выборе неизбежно остаётся сожаление о несделанном шаге, но её решение было самым честным и разумным.
Да. Именно ради этого она сюда и пришла.
Поставить точку.
Отсечь бесплодные сожаления и пустые надежды. До конца. Чисто. Без оглядки.
Пусть сердце и не стало легче, она всё же попыталась убедить себя в обратном. Выпрямившись, Эвелин откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
Экипаж набирал скорость. Две лошади, полные сил, с готовностью били копытами по земле.
И вскоре герцогское поместье Виндбурга окончательно растворилось в полуночной тьме.